– Что? – спросил Рустам.

Павел понял, что последнюю фразу выкрикнул вслух. Усмехнулся и бросил:

– Как доставите их сюда – найдите меня. Я буду в той комнате…

Комната Созерцания появилась спонтанно – как и весь этот безумный проект. Пожалуй, это самое интересное место в лагере. Именно отсюда можно наблюдать за каждым уголком, каждым бараком, каждым узником и служителем лагеря. Можно и послушать – о чем говорят в массовке.

Говорят, кстати, на удивление мало. Просто поразительно, как быстро люди смирились со своей участью. Или же им просто туманили глаза ежедневные выплаты?

А старосты бараков стараются, молодцы. И, что забавно, не только они. Это показалось неприятным самому Павлу: не прошло и пары дней шутовского заключения, как посыпались анонимки.

Доносы. Наивные, даже дурацкие. Жуткие в своей бессмысленной подлости.

«Многоуважаемый господин начальник лагеря! Совесть не позволяет оставить без внимания тот факт, что ряд так называемых актеров массовых сцен (мужской барак №1) вопреки общей договоренности с Вами, готовят побег. Побег планируется совершить через пару дней, ночью после полуночи в районе автостоянки (там заранее повреждено проволочное ограждение). Я не уверен, но, кажется, главный у них Николай Антонович (не знаю фамилии, такой седой с бородкой).

Надеюсь, что мое сообщение поможет безболезненно предотвратить побег.

P.S. Еще надеюсь, что вовремя предотвращенный побег не повлечет за собой применения к беглецам серьезных мер и сокращения наших общих гонораров.

Ратуя за успешное завершение проекта.

Искренне Ваш,

Актер массовых сцен»

Надо же, какой услужливый кретин! Переживает он за проект! Боже мой, да он всерьез думает, что к беглецам будет применено наказание, и переживает только за свои деньги!

Павел застыл с кривой усмешкой на губах.

А что же, почему не подыграть этим настроениям? Лагерь Правды должен оставаться лагерем – пусть в нем будет больше той самой правды!

Страх и правда всегда идут рука об руку – не так ли?

…Этим людям Павел приготовил сюрприз. Ему действительно было интересно понаблюдать за ними. Для того, собственно, и существовал лагерь – чтобы наблюдать, изучать и понимать.

Когда вспыхнул свет, люди невольно прищурились, прячась за вскинутыми руками. Но когда вновь обрели способность видеть, по помещению разнеслись изумленные возгласы.

Представьте, что вы наслаждаетесь заслуженным отдыхом после года тоскливого труда на ненавистной работе. И вот, развалившись в пляжном шезлонге, блаженно закрываете глаза, чтобы вздремнуть под теплый морской бриз… А когда открываете вновь – оказываетесь «на ковре» перед разъяренным начальником.

Наверное, что-то сходное ощутили эти постаревшие и погрузневшие школьники, обнаружив себя на собственных местах за партами в знакомой до холодных ладошек классной комнате!

Иллюзия была полной: декораторы постарались на славу. Те же неровные стены, пахнущие никогда не высыхающей краской, унылые портреты и таблицы на стенах, чахлые растения на подоконниках, обшарпанная доска с крошками мела и жуткими драными тряпками в длинном лотке. Будто сошло это с фотографий древнего школьного альбома.

Возвращение во времени – в чудесные школьные годы.

…Сидя на своем собственном месте, на задней парте, рядом с более, чем повзрослевшей девчонкой по имени Катя, Павел наслаждался зрелищем.

Потому что всесильный хозяин решил провести собственное расследование по делу этих людей. Такое, какое не придет в голову ни одному суду в мире. Потому что сейчас, двигаясь по последнему отрезку своей жизни, повиснув над пропастью безумия, он завладел безраздельным правом решать судьбы людей. И вряд ли кто в состоянии лишить его этого права.

– Блин… – ошарашено сказал грузный и полысевший Миша. – Что за чертовщина? Что происходит?

Красавчик Миша, остряк и насмешник, всеобщий любимчик, легко и весело шагавший по жизни. Думающий, что так должно продолжаться бесконечно.

Наивный дурачок Миша.

– Это же наш кабинет истории, – медленно сказала Мила – Ой… Ребята, откуда вы здесь?! Боже мой…

Мила. Первая красавица в классе. Давно это было. Очень давно.

Как потрудилось над ней время, это же надо…

А ведь тогда, тысячу лет назад, была она для Дохляка главным предметом постыдных тайный вожделений, чем-то недостижимым, как вершина Эвереста. И уж точно, никогда эта девчонка не остановила бы на нем взгляда больше, чем на пару секунд. Виновна ли она в этом?

Да.

Виновна.

Потому что и она вложила свой маленький кирпичик в мрачное здание ненависти. Того самого чувства, что стало определяющим в жизни Дохляка. И если бы это была ненависть ко всему остальному миру – было бы полбеды.

Самое гнусное – это разрушительная, невыносимо болезненная ненависть к самому себе.

– Это что же, розыгрыш? – произнес худощавый, длинный, как жердь, Антон. – Если так – то совершенно дурацкий! А как… А как мы здесь очутились? И голова болит…