Шрифт:
– Да то ж разор, душегубы, – простонал Евстигней Саввич. Но делать нечего – пошел в мурью.
А ватага продолжала выкрикивать:
– Щей мясных два раза на день!
– Чарку утром, чарку вечером!
– За бечеву – чарку!
– В остудные дни – чарку!
Вылез из мурьи Евстигней Саввич, дрожащими руками артель деньгами пожаловал. Бурчал смуро:
– Средь бела дня грабите, лиходеи. Без бога живете. Ох и накажет же вас владыка небесный, ох, накажет!
– Ниче, хозяин, – сверкал белыми крепкими зубами Илейка. – Бог милостив. Не жадничай. Эк руки-то трясутся.
– Не скалься, душегуб! Денежки великим трудом нажиты.
– Ведаем мы купецкие труды, – еще больше рассмеялся Илейка. – На Руси три вора: судья, купец да приказчик.
– Замолчь, нечестивец!
Ватага захохотала и полезла с насада на отмель.
– К бечеве, водоброды!
Первым впрягся в хомут шишка 207 . То был могучий бу-катник Парфенка. После него залезли в лямки и остальные бурлаки.
– А ну тяни, ребятушки!
– Тяни-и-и!
– Пошла, дубинушка-а-а!
Тяжко бурлакам! Но вот насад начал медленно сползать с песчаной отмели.
– Пошла, дубинушка, пошла-а-а!
Насад выбрался на глубину. Бурлаки кинулись в воду и по канатам полезли на палубу. Евстигней тотчас заорал букатнику:
– Правь за стругами, Парфенка!
Гл а в а 10 БОГАТЫРСКИЙ УТЕС
Казачье войско плыло вверх по Волге.
Река была тихой, играла рыба, над самой Волгой с криком носились чайки, в густых прибрежных камышах поскрипывали коростели.
Гулебщики дружно налегали на весла, поспешая к жигулевским крутоярам. Летели челны. Весело перекрикивались повольники:
– Наддай, станишники! Ходи, весла!
– Расступись, матушка Волга!
На ертаульном струге плыл атаман с есаулами. Здесь же были и Гаруня с Первушкой. У молодого детины радостным блеском искрились глаза. Он смотрел на раздольную Волгу, на синие просторы, на задорные, мужественные лица удалых казаков, и в душе его рождалась песня. Все было для него необычно и ново: и могучий чернобородый атаман, и добры молодцы есаулы, дымящие трубками, и сказы повольников о походах да богатырских сражениях. Первушка хмелел без вина.
– Любо ли с нами, сынко? – обнимая Первушку за плечи, спрашивал Иван Гаруня, не переставая любоваться своим чадом.
– Любо, батеня! – счастливо восклицал Первушка, готовый обнять всех на свете.
Плыл Болотников скрытно и сторожко: не хотелось раньше времени вспугнуть купеческие караваны. По левому степному берегу ускакали на десяток верст вперед казачьи дозоры. В случае чего они упредят войско о торговых судах и стрелецких заставах.
На челнах плыли триста казаков, остальное войско ехало берегом на конях. Еще в острожке Болотников высказывал есаулам:
– Добро бы прийти на Луку на челнах и конно. Без коня казак не казак.
– Вестимо, батько, – кивали есаулы. – Не век же мы на Луке пробудем. Поди, к зиме в степь вернемся.
– Поглядим, други. Придется двум сотням вновь по Скрытне плыть.
– И сплаваем, батька. Вспять-то легче, течение понесет, да и челны будут рядом, – молвил Нечайка.
Однако плыть конно по Скрытне не пришлось: выручил Первушка. Сидел как-то с ним на бережку дед Гаруня и рассуждал:
– Ловко же вы упрятались. Ни пройти, ни проехать, ни ногой не ступить. Чай, видел, как мы пробирались?
– Видел, – кивнул Первушка и чему-то затаенно усмехнулся.
– Атаман наш триста коней мужикам пожаловал,- продолжал Гаруня. – Живи не тужи. А вот на остальных сызнова по завертям поплывем, на челны-то все не уйдут. А речонка лютая, того и гляди, угодишь к водяному.
Первушка призадумался. Он долго молчал, а затем повернулся к отцу, порываясь что-то сказать, но так и не вымолвил ни слова.
– Чего мечешься, сынко? Аль раздумал в казаки идти?
– И вовсе нет, батеня, – горячо отозвался Первушка. – Отныне никто меня не удержит, как на крыльях за тобой полечу. Иное хочу молвить, да вот язык не ворочается… Страшно то поведать, зазорно.
– Аль какая зазнобушка присушила? Так выбирай, сынко. Либо казаковать, либо с девкой тешиться.
– Нет у меня зазнобы, батеня… Вот ты за казаков пасешься, кои по речке с конями поплывут.
– Пасусь, сынко.