Майлз поднял кресло так высоко, как мог. В его руках был его любимый напиток: сок асаи [10] в бокале для мартини. Два кубика льда, без трубочки.

— Это мой любимый напиток, — промолвил Майлз, промокая уголки рта фирменной салфеткой Фаулов с написанным на ней семейным девизом — «Aurum potestas est». — Потому что я — снова я, а не эльфийский воин.

Артемис сидел напротив в таком же, только большем, кресле.

— Так ты говоришь, Майлз… я ведь могу называть тебя Майлзом?

— Разумеется, — ответил Майлз. — Ведь я он и есть. Ты мне не веришь?

— Конечно, верю, малыш. Я могу узнать лицо собственного брата, видя его перед собой.

Майлз поигрывал бокалом.

— Мне нужно поговорить с тобой наедине, Арти. Не мог бы Дворецки выйти на пару минут? Видишь ли, это семейный разговор.

— Дворецки и есть семья. Ты знаешь это, брат.

Майлз недовольно надулся.

— Знаю, но мне неловко…

— Дворецки уже многое видел. У нас нет от него никаких секретов.

— Ну… пусть он просто выйдет на минуточку.

Дворецки молча стоял за Артемисом со сложенными руками. Вид у него был весьма агрессивный — что, впрочем, и неудивительно, имея руки, кажущиеся огромными окороками, от которых рукава рубашки скрипели, как какие-нибудь старые стулья.

— Нет, Майлз. Дворецки останется.

— Хорошо, Арти. Тебе лучше знать.

Артемис откинулся на спинку стула.

— Что произошло с Берсеркером, который был внутри тебя?

Мальчик пожал плечами.

— Он ушел. Он управлял моей головой, а потом исчез.

— Как его звали?

Майлз закатил глаза, вспоминая.

— Э-э… насколько я помню, мистер Гобдо.

Артемис глубокомысленно кивнул, будто бы многое знал о том, каков есть этот самый Гобдо.

— Ах да, Гобдо. Я многое слышал о нем от наших волшебных друзей.

— Если я правильно помню, его называли Гобдо — Легендарный Воитель.

Артемис усмехнулся.

— Безусловно, он очень хотел, чтобы ты так думал.

— Но это ведь правда, — слегка напрягшись, сказал Майлз.

— У нас другая информация, верно, Дворецки?

Телохранитель не подал ни звука и не шевельнулся, но его согласие каким-то образом дошло до присутствующих.

— Да, — продолжил Артемис. — Мы слышали, что над Гобдо — объект для насмешек, честно говоря.

Пальцы Майлза крепко сжали ножку бокала.

— Насмешек? Кто это говорит?

— Все, — ответил Артемис, открывая ноутбук и мельком оглядывая экран. — Это во всех книгах истории волшебного народца. Вот, посмотри. Гобдо Наивный — вот как его называют. Есть еще статья, в которой Гобдо зовут Червем-Вонючкой. Насколько я понимаю, этим прозвищем награждают того, кто виновен практически во всех бедах. Мы, люди, называем таких «козлами отпущения».

Щеки Майлза покраснели.

— Червь-вонючка, говоришь? Почему меня… то есть Гобдо называют червем-вонючкой?

— К моему огромнейшему сожалению, именно этот самый Гобдо убедил своего командира позволить всему отряду Берсеркеров похоронить себя вокруг Врат.

— Волшебных врат, — уточнил Майлз. — Которые веками защищали волшебный народец.

— Это Берсеркерам так сказали. На самом деле Врата — не более чем кучка камней. Дверь, ведущая в никуда. В течение десяти тысяч лет Берсеркеры охраняли лишь кучку булыжников.

Майлз потер глаза.

— Нет. Это не… нет! Я видел это, видел в воспоминаниях Гобдо. Врата — настоящие!

Артемис мягко рассмеялся.

— Гобдо Наивный. Немного жестоко. Кстати, есть даже стишок…

— Стишок? — прохрипел Майлз. Заметьте, что четырехлетние дети редко хрипят в ответ.

— Да, детское четверостишие. Хочешь послушать?

Майлз как будто бы боролся с собственным выражением лица.

— Нет… то есть да. Да, говори.

— Замечательно. Итак, — Артемис театрально прочистил горло.

Артемис не смог сдержать улыбку.

— Дети иногда бывают такими жестокими…

С Майлзом произошло сразу две вещи. Сначала лопнуло его терпение, раскрыв личину скрывавшегося Гобдо, а потом лопнула от сильного сжатия ножка бокала — и в тоненьких пальчиках малыша теперь было зажато смертельно-опасное оружие.

— Смерть вершкам! — загремел он на гномьем, вскочив на стол и рванувшись к Артемису.