Да, но отъ этого Хойбро не было легче. Ему придется пойти къ директору банка, заявить о томъ, что онъ не можетъ платить, и попросить отсрочки на мсяцъ; онъ не хотлъ этого объявлять, выдавать себя; если бы впереди былъ хоть мсяцъ, — онъ могъ бы какъ-нибудь выкарабкаться. Разв не было досадно — выплачивать аккуратно, день въ день, вс сроки и въ конц концовъ ссть на мель! Еще цлый мсяцъ онъ долженъ дрожать, и можетъ быть, все обнаружится именно въ этотъ мсяцъ.

Хойбро незамтно дошелъ до дому. Онъ открываетъ входную дверь и встрчаетъ Шарлотту: она выходитъ съ посудой въ рукахъ изъ комнаты. Въ продолженіе нсколькихъ недль онъ ни слова съ ней не говорилъ; она сдлалась такой тихой и молчаливой. Хойбро замтилъ, что Бондезенъ больше не приходилъ къ Илэнамъ, и не могъ понять, что это значитъ.

Онъ кланяется, Шарлотта благодаритъ. Она благодаритъ за брошюру, которую Хойбро вчера занесъ въ ея комнату; она прочла ее съ громаднымъ интересомъ. Но Фредрикъ качалъ головой и очень сердился.

Она пошла съ посудой въ кухню, а Хойбро пошелъ къ себ въ комнату. Онъ слъ на качалку и закрылъ глаза. Она стала такой блдной, худой, маленькія розовыя пятнышки выступали рзче на ея лиц, губы незамтно дрожали. Нтъ! Всли вспомнить то время, когда онъ только что пріхалъ въ этотъ домъ, какъ она сіяла тогда и смялась! Теперь ея голосъ сталъ какъ-то тише, и она неохотно смотрла людямъ въ глаза. И все-таки, несмотря на это, онъ весь дрожалъ, когда она подходила къ нему, онъ не обращалъ вниманія на ея небрежность, на ея растрепанные волосы.

Кто-то постучался въ дверь, онъ крикнулъ:

— Войдите!

Это была Шарлотта. Она вымылась, причесалась, какъ въ былые дни; ея руки были тонкія и красивыя.

— Не мшаетъ ли она? Она хотла только спросить, знаетъ ли Линге, кто написалъ брошюру?

— Пока еще, можетъ быть, нтъ, — отвчалъ Хойбро, — но, во всякомъ случа, онъ это узнаетъ… Не хочетъ ли она приссть? Пожалуйста!

Онъ всталъ и подвинулъ къ ней качалку. Она сла и спокойно продолжала сидть на качалк.

— Но тогда васъ, значитъ, обвинятъ? — спросила она. — Я не знаю, но вдь это можетъ дойти до суда.

— Вы такъ думаете? — отвчалъ онъ и разсмялся.

— Находите ли вы, что я поступилъ нехорошо по отношенію къ редактору?

Шарлотта молчала. Шарлотта, такъ хорошо знавшая Линге, не могла защитить его ни однимъ словомъ. Стройная и красивая, она сидла на стул, почти не поднимая глазъ; и отчего она сдлалась такой пугливой? И почему она именно теперь пришла къ нему?

— Мими Аренсенъ просила передать вамъ поклонъ, — сказала она и бросила на Хойбро быстрый взглядъ.

Но Хойбро совсмъ забылъ, кто такая эта Мими Аренсенъ; только посл нсколькихъ разспросовъ онъ вспомнилъ, что провожалъ эту молодую даму какъ-то разъ въ зимній вечеръ, въ бурю и непогоду.

— Вотъ какъ? Благодарю васъ! — сказалъ онъ.

— Да, теперь онъ вспомнилъ, — она удивительно красива; онъ помнитъ ея лицо, въ которомъ столько невинности; оно такое невинное и чистое, не правда ли? Да, у нея коротко остриженные волосы, но…

Шарлотта нагнулась и подняла какую-то ниточку съ ковра.

— Да, она очень красива, — сказала она.

— Удивительно, — продолжалъ онъ, — что эта черта невинности, въ сущности говоря, такъ много придаетъ прелести. Можно быть некрасивой, уродливой, — но открытые глаза, невинный лобъ длаютъ лицо красивымъ, милымъ.

Шарлотта воспользовалась этимъ случаемъ, чтобы отвтить ему:

— Да, многіе утверждаютъ это.

— Да, многіе это находятъ, — сказалъ онъ, — нкоторыя старыя женщины, къ нимъ принадлежу и я.

Собственно говоря, не оставалось ничего больше сказать объ этомъ; но вдругъ Шарлотта заволновалась; съ мукой въ голос, рзко она воскликнула:

— Что-то въ этомъ род вы говорили уже и раньше, но, Боже мой, что же должны длать т, которыя… я не думаю, чтобы у васъ были такіе средневковые взгляды, Хойбро!

Онъ удивленно посмотрлъ на нее. Она тоже начинаетъ защищать падшихъ женщинъ? Вдь прежде она была съ нимъ согласна. Онъ тоже вспылилъ и сказалъ:

— Средневковые взгляды? Да, я не изъ такихъ, какъ норвежскій радикалъ Бондезенъ, — если онъ вамъ это внушилъ, то… Не онъ? Ну, во всякомъ случа, у насъ съ вами мннія расходятся насчетъ этого вопроса.

Потомъ онъ продолжалъ:

— По правд говоря, теперь уже больше не стыдятся, вступаютъ въ бракъ уже боле или мене испорченными; съ двушкой обращаются, какъ съ первой встрчной женщиной — прошу извиненія! Он разгуливаютъ себ по Карлъ-Іоганнштрассе, какъ ни въ чемъ не бывало; сегодня она кланяется своему возлюбленному на виду у всхъ, завтра съ другимъ идетъ къ внцу. Я говорю только, что я бы не могъ жениться на такой. Вы бы могли? Знать, что женщина, съ которой ты связанъ на всю жизнь, что она бывала… лежала… ухъ! всю жизнь сознавать, что вотъ эти руки, эта грудь… что ты повнчанъ съ какими-то остатками человческими… И быть приговореннымъ вдыхать въ себя съ каждымъ вздохомъ этотъ запахъ другого! Я сказалъ только, — что касается меня, я бы этого не могъ!

— Да, такъ можетъ разсуждать только тотъ, кто чистъ.

— Я не понимаю, что такое съ вами сегодня вечеромъ, вы непремнно хотите защищать эти некрасивыя вещи! Я не понимаю. Чистъ? Вы должны знать, что я далеко не невиненъ; но все-таки я настаиваю на томъ, что я сказалъ. Я, къ сожалнію, настолько виновенъ, что если бъ мой грхъ былъ извстенъ міру, я сидлъ бы въ данную минуту въ тюрьм! — Хойбро поднялся возбужденно и всталъ передъ ней. — Значитъ, я не чистъ. Вотъ почему каждый можетъ мн сказать: Нтъ, съ тобой я не могу повнчаться, потому что ты не чистъ. — Хорошо, отвчаю я, я тоже самое сдлалъ бы на твоемъ мст! Тогда я лишаю себя жизни или проклинаю, или стараюсь забыть, смотря по тому, насколько сильна моя любовь.