I.Если верить евклидовой логике,все мы умерли позавчера,не морские кабанчики — кролики,а молекул пустая игра,если логике верить евклидовой —ты да я, и Флоренский, и Блок —так, продукты борьбы внутривидовойи сапожники без сапог.Оттого-то и косорылого,и руками гребущего прахотдадут инженеру Кирилловус окровавленным пальцем в зубах.Обкурились ли страшною травкою,покорители рек голубых?Словно кровь оловянная, плавкая,бьет волна в опрокинутый бык.А младенец в купели, постанывая —не услышат ни мать, ни отец —ночь ли белую видит, каштановую,леденец или меч-кладенец?Нет — знай снится ему океанскоемеждуцарствие крохотных звёзд,мироздание — яма гигантская,и над ней — недостроенный мост.II.Так и эти стихи недописаны.Вряд ли их доведешь до ума,если верить, что белыми крысаминаселенная белая тьма —лишь чистилище, а не узилище,озарение, а не бедаи не кара, о чем говорил ещеВ.И. Ленин (Ульянов), когдасвою лиру и личное мнение,отдавал, уходя на покой,И.В. Сталину, юному гению,несмотря что с сухою рукой.Умер, ласточка. На Новодевичьемпоглотила его мать-земля.Как рыдали над ним бонч-бруевичи,Луначарские и Френкеля!Первоклассный знаток был эмпирио —критицизма, муж доблестный был,вешал соль полновесною гиреюи охоту на зайцев любил.Что же стало с ним, гордостью нашею?Метанол, формалин, креозот.Отчего он грустит над парашеюи сушеную крысу грызет?III.Света — терпкого, мятного — хочетсяпод язык. Что осиновый лист,ночь поет на ветру. Адыночество(обнаружил кремлевский лингвист)происходит от ада. Простите мневялость, нежность, уныние, лень,легкомыслие, зависть — купите мнепетушка леденцового в деньПервомая, любезная барышня,увольняя меня под расчет.Войны — вещь не совсем бесполезная.Князю — слава, дружине — почет.Кто на выход? Пускай пошевелится.Эй, водитель, смотри, не дроваперевозишь! Пройдет, перемелется.На дворе молодая травасквозь асфальт продирается, словно ейнеизвестны земные труды,непонятны утехи любовные,аммиачные страсти чужды.Век от века расти нашей молодости!Зал концертный пустеет. Простимне избыток отчаянья и гордостии чужую монетку в горсти.VI.Нарушаются кистью, и шпателем,и резцом законы поста.Меж числителем и знаменателем,словно ливень, косая чертапролегла. И, о творческой удалипозабыв, во вселенской ночи,выживающий — славно ли, худо ли —ищет чуда. Не бойся, молчи.Все у нас — по Евклиду. Поэтомус крыши ржавого гаражазря он, бедный, следит за планетамии кометами, сладко дрожа,аки кролик. Басовая арияоглашает окрестности. Такшеф бесплатного планетарияподает воображаемый знак,что светила бессмысленны, если в нихлишь причину своих неудачнезадачливый видит ремесленник —пивовар, оружейник, палач.И, как бы достижение анесте —зиологии, или обман,из окна крабовидной туманностигрозный лик улыбается нам.V.Астрология да хиромантия,что сулите, царицы наук?Где, ответствуйте, буду у Данте ябедовать? В третьем, в пятом? На кругполучается, что только праведник(а таких не встречал я пока)попадает в чистилище, в пламенныйзаповедник без проводника.Сохнут жизни отрезанной ломтики.Войте, бесы, в метели живой,в чудесах обтекаемой оптики,ветром над подконвойной травой.Ночь усеяна душами белыми.Мало спирта в ее хрустале.Оттого-то и впрямь недоделано,недописано — все на земле.Не пойти ли к священнику пьяному?Не воззвать ли, когда не стерпеть,к ледяному, пустому, стеклянному,бороздящему сонную твердь?Не вскричать ли от горя и ревности?(И расплачусь, и снова солгу.)Божий суд. Иудейские древности.Лунный сад в предпасхальном снегу.***Облака — словно конь карфагенских кровей.В предвечерней калине трещит соловей,Безутешно твердя: «все едино».Что земля? Только дымный, нетопленный дом,где с начала времен меж грехом и стыдомне найти золотой середины.Светлячков дети ловят, в коробку кладут.Гаснет жук, а костер не залит, не задут.Льется пламя из лунного глаза.И вступает апостол в сгоревший костёл,словно молча ложится к хирургу на стол,поглотать веселящего газа.Но витийствовать — стыд, а предчувствовать — грех;так, почти ничего не умея,мертвый мальчик, грызущий мускатный орех,в черно-сахарном пепле Помпеито ли в радости скалится, то ли в тоске,перетлевшая лира в бескровной руке(ты ведь веруешь в истину эту?ты гуляешь развалинами, смеясь?ты роняешь монетку в фонтанную грязь?Слезы с потом, как надо поэту —льешь?). Какие сухие, бессонные сны —звонок череп олений, а дёсны красны —на базальтовой снятся подушке?Раб мой Божий — в ногах недостроенный ко —рабль, и непролитое молоко —серой патиной в глиняной кружке.***Аще выберусь к свету из нощи…Умный батюшка, убранный пышно,уговаривает — будь попроще,ибо праздника, в общем, не вышло.Мне Иов в гноящихся язвахблизок, но остается печальныйфакт — увы, мы вращаемся в разныхизмерениях, друг клерикальный!Да, когда за окном литургия,и когда сообща мы выносимне гроб Спасителя, но хотя бы другиедоски с темперой в сонную осень,в незабвенный сентябрь, утро мираоголенного, словно проводкав ветхом доме — моя старомодная лира —как она дребезжит, отдаваясь на откупнебесам бирюзовым, белесым, багровым!А я тащусь, как положено — молча.Сладкая дрема сердца неосторожным словомнарушается. Здравствуй и тут же прощай,серая волчьяили мышиная. Эти гроздьядачной черной смородины, в росе ли,в изморози, эти толстые гвоздив фартуке у палача — сколько хмелясуждено еще… Не особо. Господи верный!Для кого же ты, бедный, рыдал, упрекаясам себя на кресте? Тверди безмернойне углядеть. Ночь густая такая —спелая, червивая тьма, да кроличьи ушиторчат из норы. Мед и спирт. Плач и сон.Теплится подорожник на обочинах суши,океана и всяких безродных времен.***Виталию ДмитриевуМил мне театр, завораживают и его герои,и оркестровая яма, и софиты, и глубокая сцена.В революционной опере «Море крови»,поставленной в честь столетия Ким Ир Сена,дева в рубахе белой отдает молодуюжизнь (то есть превращается в гниль и кости)за истину революции, перед смертью дуяв корейскую длинную флейту. Плача от злости,южный (бело)кореец — японский шпион, должно быть —не может утешиться даже сенбернаром на гриле.Хор сержантов грохочет. Кусай свой отросший ноготьи завидуй. На зрителях — синие френчи. Что бы ни говорили,общество, спаянное ради великой цели,держится не на ментах, а именно на таких моментах,когда переполненный зал (при весьма натуральном расстрелебелокорейца) захлебывается в бурных аплодисментах,переходящих в овацию. Силой народной властивоскресли и сенбернар, и девица. О, страсти мирав революционной опере «Трудное счастье»,поставленной в честь столетия Ким Чен Ира…***Вот гениальное кино,к несчастью, снятое давно —июльский дождь, и черно-белыйпейзаж Москвы оцепенелой,сиротской, жалкой, роковой…Не над такою ли Москвой,когда снежит, когда озяблигвардейцы у ворот Кремля,и мерзнет черная земля,неспешно реют дирижабли?Не здесь ли дворник-понятой,певец гармонии святой,считает перед сном до сотни,не здесь ли ёжится щеноки юркий черный вороноквдруг тормозит у подворотни?Нет, не тревожься. Этот кинхоть посвящен, да не такимугрюмым снам. Былые страхиушли, настал ракетный век,и незадачливый генсек,вспотев в нейлоновой рубахе,о светлом будущем поет.Кондуктор сдачу выдает,троллейбус синий обгоняетпрохожего. Бассейн «Москва»исходит паром. Деревабульвара дремлют, и не знаютгрядущего…***Скиталец, тихая душа,как и пристало полукровке,свистит, к бухгалтеру спешас отчетом о командировке.Робеет, взор потупив, чист,как бы младенец на картинеЦелкова, со счетами изнесуществующих гостиниц…А где он все же ночевал?Где уставал? Где горевал?Какую, спрашивается, ксивусжимал в кармане пиджачканечищеного? Облакасгущаются, синеют. Иванеслышно клонится к воде.Свобода всюду и нигде —светла, обидна, тугоплавка…Сквозь бифокальные очкиуставил узкие зрачкиаудитор в липовую справку.А где же деньги на постой?Должно быть, музыкой простойво имя странствий обернулись,в тех временах, где воздух чист,где пел безносый баянистпро тишину осенних улиц.***После пьянки в смоленской землянке —рядовым, а не спецпоселенцем —Дэзик Кауфман в потертой ушанкекурит «Приму» у входа в Освенцим.Керосинка. Сгоревшая гренка.Зарифмованным голосом мглистымнесравненная Анна Горенкошлет проклятье империалистам.«Нет, режим у нас все-таки свинский».«Но и борькин романчик — прескверный».Честный Слуцкий и мудрый Сельвинский«Жигулевское» пьют у цистерны.И, брезгливо косясь на парашу,кое-как примостившись у стенки,тихо кушает пшенную кашупостаревший подросток Савенко.Штык надежен, а пуля — дура.Так и бродим родимым краем,чтя российскую литературу —а другой, к сожаленью, не знаем.А другой, к сожаленью, не смеем.Так держаться — металлом усталым.Так бежать — за воздушным ли змеем,за вечерним ли облаком алым…***В этот час безопасней про третьих лицразмышлять. Попробуй остановихворь пространства, единственной смерти роств каждой клетке космоса. Рысьих лаптяжелы удары. Остыл, ослабцарь одышки, кашля ночного раб,ветер севера, мой безрассудный друг,мой безвременный, мой неопрятный братвырывает чашу из женских рукгневен, выспренен, не в своем уме,не ища привязанности ни в компомутневшим оком светя во тьме,он становится собственным двойником,в раннем детстве умершим близнецом,молодцом, забывающим мать с отцомради черствой горечи, ради негбезымянных, светлых, как первый снегв дачной местности, заглушающий перекличкуэлектричек. Зажечь ли о свечку спичкуи прикрыть ладонью? Уснуть? Уйти?Улетай, мотылек, ускользай, лети…
