Марко ПолоСквозь внезапную трещину в разговоре —вспышка света. Пусть я ее не стою,но опять мерещится чудо-море —винноцветное, белое, золотое.Серебрится парус воздушным змеем.Растворилась в небе двойная арка.Ничего мы, Боже мой, не умеем —умираем жарко, а любим жалко.Змей о двух крылах голубых, вода одевяти волнах, пастухи Господни.Передай поклон мировому дао —незадачливой одинокой сводне,всем густым морщинам ее, таящиммел и воск. Ответь, что еще не вечер,обернись, и выдвинь кухонный ящик —отыщи там спички, табак и свечи.Инь да ян, да гусеница шелкопряда,куст тутовника справа, а море слева.Бормочу сквозь сон: «это все неправда,это майя, шум мирового древа».Как же мне не хватает моих любимых.Путешественник, поделись со мноюголубою глиной в земных глубинах,голубиной книгою ледяною…***День стоит короткий, прохладный, жалкий.Лист железа падает, грохоча.Работяга курит у бетономешалки,возле церкви красного кирпича,обнесенной лесами, что лесом — озеро,или зеркальце — воздухом, пьяным в дым.Улыбнись свежесрезанной зоркой розе наподоконнике, откуда Иерусалимсовершенно не виден — одна иллюзия,грустный ослик, осанна, торговый храм.Если б жил сейчас в Советском Союзе я,пропустил бы, как Галич, две сотни граммконьяку из Грузии, из Армении.Поглядел бы ввысь, отошел слегка,созерцая более или менееравнодушные, царственные облака.В длинном платье, с единственной розой темной,постепенно утрачивая объем,день плывет прохладный, родной, заёмный,словно привкус хины в питье моем,но еще не пора, не пора в воровстве меняуличать — не отчалил еще челнок,увозящий винные гроздья времении пространства, свернутого в комок.***Не спеша доживающий до зимынеприлюдно празднует жизнь взаймы,голубь в клетке мечется — вспять ли, вбок ли, —и не сознается в своей вине.Ах, какой нелепый пейзаж в окне —даже лужи к ночи насквозь промокли.Говоришь, зима до сих пор близка?Сердце вылеплено из одного кускасиней глины. Дурак в роковых вопросахзаплутал. Свет и плесень, куда ни кинь.Над моей норою звезда-полыньдогорает, как черновой набросокмиротворца-Господа. Я устал,я боюсь в ничто, в хрупкий лжеметаллобратиться. Но истин немного: чаша —это чашка. Венера — горящий шар.Долго жил, кому-то всегда мешал.Ты ведь знаешь, Боже, что мерзость нашане нарочно, по бедности. Я влекомто казармой, а то маразмом,забывая, что все голубым ледкомпокрывается, легким и несуразным.Человек, родная, всегда таков —отряхая прах земной с башмаков,неопрятен, ласков и одинаков,а костер сияет дурным огнем,и, потрескивая, прогорает в немроссыпь ветреных музыкальных знаков.***Ты права, я не в духе, даже родина снова кажетсяпреувеличенной выхлопной трубойадской машины. Морозная речь не вяжется,тощий таксист неприветлив, и нам с тобойстолько лет еще, кипятясь, исходить взаимнымнегодованьем — даль превратилась в лед,пахнет сгоревшим бензином и лесом дымным,кофе по-венски, опозданием на самолет.Господи, как отвратительны те и этидолгие проводы, аэропорт, как прощальный залкрематория. Больше всего на свете?Нет, не ослышалась — так, примерно, я и сказал.Ну кого же еще. До свиданья. Займусь ожиданьем рейса —он довольно скоро, билет обменять легко.Жди, говоришь? Кощунствуй, жалей, надейся?Как ослепительно облачное молоко,сколько же ангелы сил на него истратили,как же летит судорожный злой снежокна худосочные плечи кормящей матери,богородицы, верно — кого же еще, дружок.***Удрученный работой надомною,шлаком доменным, мокрой зимой,я на улицу дымную, темнуювыйду, где не спеша надо мнойвечер плавает скифскою птицею,только клёкот сулящей взамен.Что с тобою, богиня юстиции,где повязка твоя и безмен?Ах, богинюшка, если ты знала бы,в чем конец и начало начал —я своей безответною жалобойникогда б тебе не докучал…Только смертные — нытики. Страсти имнедовольно для счастия, имне глаголом, а деепричастием,не любовью, а тросом стальнымприкрепить себя к времени хочется,аспирин принимая и бром —и надежда за ними волочитсянеподъемным ядром,но уже по соседству неласковоземлеройный рычит агрегат,проржавевший, некрашеный лязг егоотвратительным страхом богат —кто б купил мою душу по случаю?кто избавит ее от трудаи бессилия? тучи летучие,я ль вам буду поживой, когданеприкрытой луны полукружиешлет лучей отраженных отрядв мир, где братья мои по оружиюв неглубоких могилах лежат…тише, музыка. Тише, влюбленная.Спят языки. Молчат языки.Будем вместе на лампу зеленуюжадно щурить двойные зрачки.***Попробуй бодрствовать, тревожась от души.Поставь ромашки — не в бутылку, в вазу, —включи кофейник, хлеба накрошиночному ангелу, чтоб улетел не сразупод проливной. Всего у нас сполнаНад липами сияют крючья молний.Я думал, ангелы похожи намладенцев с крыльями, а этот гость безмолвный —он с голубя, не больше. Жаль, что яне богослов, а то бы в строгой леммея доказал бы, как для бытиябесплотное, живое это племянеобходимо — как твои глаза,как меж ладоней спичечное пламя,как поздняя октябрьская грозанад Патриаршими прудами…***Мне снилась книга Мандельштама(сновидцы, и на том стоим),спокойно, весело и прямово сне составленная им.Листая с завистью корявойнаписанное им во сне,я вдруг очнулся — Боже правый,на что же жаловаться мне?Смотри — и после смерти гений,привержен горю и труду,спешит сквозь хищных отраженийпровидческую череду —под ним гниющие тетрадкигробов, кость времени гола,над ним в прославленном порядкетекут небесные тела —звезда-печаль, звезда-тревога,погибель — черная дыра,любовь — прощальная сестра,и даже пагуба — от Бога…***Щенок, перечисливший все именаГосподни, с печалью на пяльцынатянутой, дом свой меняющий насомнительный чин постояльца —вдыхающий ртутные зеркала,завязший в заоблачной тине —циркач мой, не четверть ли жизни прошлав пустых коридорах гостиниц?Подпой мне — не спрашивай только, зачеммурлычу я песенку эту —я сам, как лягушка в футбольном мяче,мотаюсь по белому свету.Пора нам и впрямь посидеть не спеша,вздохнуть без особого дела,да выпить по маленькой, чтобы душадогнать свое тело успела —легко ль ей лететь без конца и кольца?Ни делом, ни словом не связан,уездный фотограф уже у крыльцастреляет пронзительным глазом,что прячет он в складках ночного плаща?Шевелится ручка дверная,как ленточка магния — тихо треща,сияющий пепел роняя…
