Он боялся, что этого будет недостаточно.

* * *

Древесный кот торжественно уставился в глаза Скотту, по-прежнему указывая в сторону берега, и издал тихий звук.

— Мяу?

Скотт потянулся к нему, мокрой, дрожащей, измазанной в крови рукой. Поколебавшись, он окунул пальцы в ледяную воду, чтобы смыть кровь. Древесный кот сидел совершенно неподвижно, позволяя Скотту прикоснуться к себе неуверенными пальцами, с которых капала вода. “Мягкий, как пух одуванчика...” Когда Скотт погладил его сырой мех, древесный кот закрыл травянисто-зелёные глаза, а затем выгнул свою длинную спину и издал звук, очень похожий на мурлыкание. Несмотря на застилающую глаза боль, на страх, на коченеющие в воде свисающие с валуна ноги, Скотт МакДаллан зачарованно улыбнулся.

Древесный кот сел, взглянул ему в глаза, а затем склонил голову в сторону и поднял лапу, вне всякого сомнения, снова указывая в сторону берега. “Угу, хорошая идея, — как в тумане согласился Скотт. — Надо выбираться из этой ледяной воды”. Однако встать нечего было и пытаться. Скотт скорчился в полуэмбриональной позиции на боку, а затем осторожно попытался перевернуться на четвереньки. Голова у него закружилась, к горлу подступил комок; но он оказался на четвереньках сумев сдержать рвоту. Скотт стоял на коленях на валуне, ногами в струящейся воде, опустив голову, дрожа и стараясь преодолеть тошноту. На его обнаженную руку плеснула вода и он, словно сквозь туман, догадался, что полосы ткани обматывавшие его голову были оторваны от рукава. Точнее отрезаны, судя по ровным, прямым линиям разреза. “Умный кот, замечательный кот...”

Он пополз к отдалённому берегу.

Стройное шестилапое создание перепрыгивало с камня на камень, пританцовывая непосредственно перед ним по мере движения. Пока Скотт перетаскивал себя с одного валуна на другой, временами припадая к нагретому солнцем камню, чтобы отдышаться и передохнуть, оно настойчиво подбадривало его мяуканьем. И каждый раз, когда Скотт останавливался, вытянув себя наполовину из бегущей холодной воды, чтобы только перевести дыхание и сглотнуть подступавший к горлу комок ужасной тошноты, он поднимал глаза и видел прямо перед собой древесного кота, сидящего на следующем валуне, ждущего с тревогой и озабоченностью.

Если он останавливался слишком надолго, древесный кот начинал настойчиво мяукать низким, страдающим тоном. Если же это не помогало, он перепрыгивал обратно на валун, к которому припал Скотт, и касался его лица, подгоняя его продолжить движение. Затем, по истечении неизвестного периода времени, Скотт растянулся поперёк валуна с острыми краями с чувством, что не сможет двигаться дальше, настолько он был измождён, и древесный кот пришёл в неистовство.

— Мяу! Мяу-мяу-мяу!

Он не был уверен, как долго повторялся этот звук, но резкий вопль наконец-то пробился сквозь ледяной туман, окутывавший его мозг. Скотт медленно поднял взгляд, содрогаясь от холода текущей вокруг ледяной реки, и уставился в странные глаза цвета летней травы. Взгляд древесного кота вонзился в него, явственно требуяочнуться от фатального ступора. Кот обхватил его лицо обеими лапами, тонкими и гибкими пальцами с втянутыми когтями. Это необычайно непреклонное действие произвело эффект встряски, как от пощёчины. Скотт ощутил, что подымающаяся волна безнадёжности отчасти отступила.

Он почти мог ощутить, самым краешком сознания, испуг древесного кота. При других обстоятельствах Скотт мог бы убедить себя, что это галлюцинация в результате удара головой. Но лежа здесь и ощущая нарастающую тревогу спутника, прикасающегося к его лицу одной лапой, а другой нетерпеливо указывающего в сторону берега, Скотт обнаружил, что без тени сомнения верит в то, что этот древесный кот искренне боится за его жизнь в ледяной реке.

Этот страх заставил Скотта двигаться дальше. “Ты не дал мне утонуть, я не могу теперь тебя подвести...” Он соскользнул с валуна и плюхнулся лицом вперёд снова в воду, полуползя, полуплывя к следующему, ощущая, как его сносит бурным течением и борясь, чтобы удержать свою пострадавшую голову над поверхностью воды. Скотт знал, что будь он один, то просто остался бы лежать и умер.

По ощущениям, он так продвигался многие часы, обещая себе, что на ближайшем валуне растянется в изнеможении. Но тут Скотт понял, что река стала настолько мелкой, что погруженными в воду оставались только его колени и кисти рук. С бесконечной медлительностью ползущего ледника он поднял голову, закусив губу, чтобы сдержать рвоту. По глазам резанул свет, отражавшийся от блестящих камней и глины, склоном поднимавшихся перед ним, сухих и нагретых солнцем.

Он добрался до берега.

У него вырвался неподдающийся переводу звук; но он уже цеплялся и карабкался по камням, впиваясь пальцами в мягкую глину, подтягиваясь и затаскивая себя наверх, прочь от смертоносной хватки реки. Камень под его животом был восхитительно горяч, прогоняя отчасти ледяной озноб. Затем земля под ним стала ровнее и Скотт, неистово содрогаясь, перевалился через край согретого солнцем уступа. Измождение накрывало его сознание, затягивая в забытье, и последним осознанным ощущением Скотта было прикосновение к его щекам крошечных трехпалых рук.

* * *

Когда двуногий наконец-то добрался до каменистого берега и втащил, содрогаясь от слабости, себя на его склон, Быстро-Бьющий одобрительно заурчал и прикоснулся к мокрому лицу двуногого, стараясь побудить его двигаться дальше, в безопасность под деревья. Но борьба с ледяной водой и кошмарными ранениями не прошла даром; его двуногий рухнул в полнейшем изнеможении и потерял сознание, явно вымотавшись до потери способности двигаться дальше. Его чудесная гладкая кожа, испещрённая замечательными золотыми пятнышками, на ощупь была холодна. Двуногому нужен был костёр, чтобы согреться.

Быстро-Бьющий метнулся к деревьям в поисках сухостоя, используя передние лапы, а также кремневые нож и топорик, подвешенные к его поясному ремню, чтобы ломать и срезать ветки, которые он затем кидал на землю, пока не набралась приличная куча. Недостаточно большая, чтобы согреть создание размером с двуногого, но для начала неплохо. Хлеща от возбуждения хвостом, Быстро-Бьющий снова спрыгнул на землю и принялся складывать самый большой из когда-либо разожжённых им костров. Он наскрёб ножом коры и сухих стружек для растопки, а затем принялся высекать на них искры кресалом.