Синий дым
вернуться

Софиев Юрий Борисович
Шрифт:

«Да, я родился с жадною душой…»

Да, я родился с жадною душой К виденьям мира. Мне судьбою щедрой Дарован мир пространственно-большой. Я слушал атлантический прибой, Внимал молчанию сибирских кедров. Как густо чертит детская рука Карандашом по маленькой Европе. Я эту карту так же исчеркал Пешком, велосипедом, auto-stop-om. …Динарских Альп лесистую гряду Струя колеблет в синеве Скадара… Из памяти года не украдут Виденье несказанное — Катарра! Над Адриатикой кусты мимоз… Гортанный гул восточного базара… Волнующий овал, что я унёс В мою судьбу с полотен Ренуара… В застенчивый сентябрьский закат Платаны и осины по каналам Над Францией, что дрёмно шелестят, — Всё с жадностью душа моя вбирала. А яблони в Нормандии в цвету! Снега в Швейцарии! Снега в Тироле! И в эту вязь видений я вплету Родного Севера ржаное поле… И я смотрел с взволнованным вниманьем В тот утренний необычайный час, Когда диск солнца скрыт ещё от глаз, Как загораются снега Тянь-Шаня! И я вдыхал, ружьё сорвав с плеча, Тот острый запах зверя и полыни! А у палатки слушал по ночам Великое безмолвие пустыни… …………………………………………… Я видел мир не в кабинете чинном И не из книг я образы копил — Мои слова хранят песок и глина, Асфальт дорог, Гранит, Прибрежный ил. 6 марта, 1959.

«Шумит вода, бурлящая в камнях…» [21]

Шумит вода, бурлящая в камнях. Сияют звёзды над моей палаткой. И голубая Вега в небесах Горит над жизнью и судьбою шаткой. Ночные мысли медленно текут, Ночные мысли паутину ткут, Ночные мысли пробегают годы Под этим тонким полотняным сводом. Но вопреки всему опять пожаром Пылает жизнь. И в шуме поздних гроз Под нимбом золотых густых волос Волнующий овал, что я унёс В мою судьбу с полотен Ренуара. Ты мне явилась, как благая весть О том, что радостью не оскудела Вот эта жизнь, хоть с ней утрат не счесть, Хоть сердце бедами переболело. Сияй, моя вечерняя звезда, Дарованная щедрою судьбою, Чтоб озарить последние года Большой, прекрасной радостью земною. ущелье в горах Киргизского Алатау, 1957.

21

Стихотворение посвящено было Елене Люц, о чём упоминается в черновике письма Ю.С. из Алма-Аты в Медон Е.А.

«Бутылкой, выброшенною за борт…»

Бутылкой, выброшенною за борт, Скиталась жизнь моя по океанам, Внимательный не привлекая взор, Но полнилась и солнцем, и туманом. Её щадили бури много раз! И ветер бедствий гнал её по свету. Ещё в младенческий далёкий час Судьба вручила тяжкий дар поэта. Среди великих бед и певчих слов Я прожил жизнь. Как? толком иль без толка?.. И на песке у отчих берегов Она лежит сверкающим осколком. октябрь, больница, 1961.

«Полуправда — порожденье лжи…»

Полуправда — порожденье лжи. Полуправда — порождает ложь. Мы хватаемся «во имя» за ножи. Только нож всегда есть нож. Полуправда всё разъест, как ржа. Всё опошлит, всё перевернёт: Совесть — в вёрткого ужа, А свободу — в гнёт.

Замок [22]

22

«Замок» не печатался при жизни поэта полностью, только некоторые фрагменты.

1. «Замок стоит на горе…»

Замок стоит на горе. От начальных времён Только стены его сохранились. Врылись глубоко в землю И дремлют С угрюмым челом, Будто чёрной оспой изрытым. Тяжело их невольное бремя — Хранить память стольких веков! Люди разрушили древние башни И замок отстроили заново. Вечер благостный близок. Отдыхая, синеют просторы. Много киновари и охры Разбросал осенний закат, И обвёл золотою каймою Нарастающие облака. Горизонт засинён лесами Благодатного Гатинэ, И к подножью замка Взбегает Многовековой город. Выщербленный ветрами веков, Голый и серый камень. Черепица буро-зелёная, И изломанно-резкие линии Островерхих старинных крыш. И на трубах, Как птицы на скалах прибрежий, Рыжие чинно сидят горшки. Синеватые жилы каналов Пролегли у подножья домов, И несут свои быстрые воды, Будто венозную кровь. В узких каменных руслах улиц Автомобили лучами света Сумерки синие режут. И бесстыдно кричат витрины О победе последнего дня. Слышны смутные шумы города. Вечерний смех женщины. Нервная дробь каблуков. И, повиснув над городом, С башен собора Рвут пасти, Тщетно пытаясь исторгнуть рёв, Глухонемые химеры. А кругом, Широким кольцом, Как охватом мохнатых рук, Окружили город Леса. Леса. Леса.

2. «Я стою со знакомым аббатом…»

Я стою со знакомым аббатом Высоко в амбразуре стены. И мечтатель аббат, Со взглядом, закинутым в дали, Голосом тихим, Каким говорят на закате, Мне повествует: …Пели рога, Траву красила кровь кабана И земля была взрыта копытом. Он добавил: При этом топтались посевы. Горе крестьянам! — Эти леса укрывали Скот и убогий домашний скарб. Я подумал: Они воевали всегда, Горе крестьянам! И припомнил восторг неуёмный Славного трубадура, Рыцаря-провансальца Бертрана де Борн. Его радовали без меры Эти картины разбоя Мелких баронских войн. Его радовало без меры И то, как в зелёные чащи Бежали Всё те же крестьяне, Палками подгоняя От страха ревущий скот. В жизни не было мира, И нравы были жестоки, И ближайший сеньор — Лисица — Зорко следил за соседом. И подобно взмаху крыла Ночной и неведомой птицы, Аббат всплеснул рукавом Потёртой чёрной сутаны, Мне указав на восток. Там, На высоком холме, Среди тёмных осенних чащ Дотлевали руины Замка Лисицы. И мой вдохновенный мечтатель Начал рассказывать мне О великой цельности жизни И о могуществе Рима В те времена. — Путь был единый, Едины стремленья, И жизни людские сливались В едином и мощном созвучьи: Ad majoram Gloria Dei! Я усомнился, И осторожно напомнил аббату, Что мы знаем не только Каноссу, Но знаем и Авиньон. И о том, как, корчась, шипело Человечье мясо На горящих смрадных кострах. Чёрно-траурной лентой дым их тянулся Над чередою веков.

3. «Умер последний бездетный владелец…»

Умер последний бездетный владелец И замок стал королевским. В глушь, В тишину, В приволье, В сосновый, смолистый бор Приезжали рожать королевы. В этом же замке жила, В окруженье искусства и знанья, Дочь короля, Наречённого pere du people Ренэ де Франс, Герцогиня Феррара. Малый двор её составляли Художники и поэты, Поэты и мудрецы. К ней приезжал на коне, Из соседних владений, Высокий и статный старик, С открытым и смелым лицом, Гугенот Гаспар Колиньи. Жарко пылали дрова В огромном тяжёлом камине, И нагретый розовый мрамор Отражал полыханье огня. На тёплых каменных плитах, У ног адмирала, Вытянув узкую морду На мощные лапы, Неподвижно лежала борзая. В благочестивых беседах О вере гонимой С мудрым большим стариком Коротала Ренэ вечера. В этом замке она умирала, Окружённая малым двором. Всё, что осталось От этой прекрасной принцессы — Благодарная память поэтов, Да горсточка жёлтых костей, Случайно открытых недавно В развалинах церкви подземной, Разрытой учёным аббатом, Что живёт в единственной башне, Уцелевшей в веках, Где должно быть жил Капеллан. О, флейта Экклезиаста, Поющая вечную песню О том, что всё преходяще, Всё тленно и непоправимо, О том, что растущее знанье Преумножает печаль. Розу сорвал я с куста, Что с башней суровой дружен, И бросил в сыром подземелье На гробик деревянный Ренессанса принцессы прекрасной. Так же, как я, со стены Смотрела в вечер закатный На город, Собор И леса Герцогиня Феррара. И когда я пытаюсь представить Благостный облик её — Он неизменно являет Тебя. А кругом, Мохнатым кольцом Обложили город леса. Леса. Леса. Леса.

Монтаржийская собака (памятник в городском саду)

Этот город прославлен собакой. В веках весьма отдалённых, При короле Карле Мудром Рыцарь Макер В лесу монтаржийском Убил дворянина Обри Монтидьера. Собака убитого шла по следам за убийцей. И когда де Макер Догнал королевскую свиту — Злобный, Пылающий местью, Бросился пёс на него. Преступление было раскрыто. Мудрый Карл приказал учинить поединок Рыцаря с верной собакой, Ибо был Монтидьер одиноким. Оповещая приказ короля, Герольды Троекратно трубили в длинные трубы. И король, королева и двор С любопытством смотрели На битву Макера с собакой. И собака Макера загрызла.