Прошло три месяца с нашей последней встречи? Вот тебе три миллиона, — Самохин вытащил пачку стотысячных купюр, не на колено положил, как обычно это делал, а протянул Евлентьеву. И тот вынужден был деньги взять. Из рук в руки. И почувствовал, остро почувствовал, что такая выдача больше его связывает, к большему обязывает не с собственной коленки подобрал, взял деньги, протянутые Самохиным. Поколебавшись, Евлентьев сложил пачку пополам и сунул в карман куртки.

— Где загорал? — спросил Самохин, подводя черту под прежним разговором.

— Коктебель.

— Тоже Испания?

— Крым. Россия.

— Но Крым — это Украина? — удивился Самохин.

— Нет, Крым — это Россия.

— Ну ладно... Не будем вникать в дела, в которых мы с тобой не можем ничего изменить. Вникнем лучше в те дела, где мы можем кое-что исправить и улучшить.

— Что-то намечается? — прямо спросил Евлентьев, чтобы сократить затянувшуюся вступительную часть разговора.

— Скорее что-то заканчивается. Начало было давно, радужное многообещающее начало. Теперь дело идет к концу.

— Опять будем палить по окнам?

— С этим покончено. Я уже говорил, чтодальба по окнам стоит тысячу долларов...

— Но ты дал полторы.

— Впереди было лето, твоя красавица мечтала о море...

— Она не мечтала о море, — поправил Евлентьев, почувствовав, что Самохин начинает напирать, давить и злиться. Он всегда злился, когда его охватывала беспомощность.

— Но оно ей не помешало, — жестко сказал Самохин. — Оно и тебе не помешало.

Кроме того, как я сказал еще весной, новичков надо заинтересовывать, соблазнять и ублажать. Ты не возражал. И деньги взял. Согласись, в каком-то смысле это был аванс.

— Я прекрасно все понял. Гена. Говори, не тяни кота за хвост... Что там у тебя приготовлено на сегодня?

— Хорошо, ты облегчаешь мою задачу...

— И делаю это сознательно, — спокойно, негромко сказал Евлентьев, неотрывно глядя на астры, стоящие в цинковых ведрах. Чтобы цветы не высыхали на солнце, торговки кое-где накрывали их влажной марлей. Но и сквозь марлю пробивалось фиолетовое свечение, оно было видно даже на расстоянии, даже сквозь запыленное стекло машины.

— Значит, так, старик... Не буду темнить, — произнес Самохин необязательные слова, но, похоже, не мог он вот так сразу выложить главное.

Евлентьев молчал, полагая, что все вступительное произнесено и теперь ему остается только ждать, когда же наконец Самохин решится.

— Говори, я слушаю, — обронил он.

— Надо, старик, хлопнуть одну сволочь, — сказал Самохин, опасливо покосившись на Евлентьева.

— Хлопнуть — это как?

— Замочить.

— То есть убить?

— Да, старик, да. Убить.

— Это тот же самый, которому я по окнам палил?

— Другой.

— И много их у тебя?

— Кого много? — не понял Самохин.

— Много ли у тебя приятелей, которых надо хлопнуть?

— Мне он не приятель.

— Враг?

— Да, можно и так сказать.

— Отъявленный и давний? — спросил Евлентьев.

— Это такое дерьмо, такое дерьмо... Свет не видел хуже.

— Обижает тебя?

— Он всех обижает! И тебя тоже, кстати!

— А почему кстати?

— Ты хочешь знать о нем всю подноготную?

— Не хочу, Гена, послушай... О таких вещах мы не договаривались. Я, конечно, понимал, что рано или поздно мы с тобой упремся во что-то похожее... Но так круто... Ты меня переоцениваешь, Гена, — Евлентьев повернулся и в упор посмотрел на Самохина. — Я тебя подведу.

— Его надо хлопнуть, другого выхода просто нет, — повторил Самохин без выражения, повторил, глядя в пространство, похоже, просто заполненное этим отвратительным типом, которого он собирался убрать, чтобы снова видеть просторное небо, синеву поднебесья, белизну облаков. — Его надо замочить. И я готов тебе сразу отвалить десять тысяч долларов.

Услышав предложение Самохина, Евлентьев встревожился. Да, он ожидал чего-то похожего, но такое... До этого он в своих предположениях не доходил. Он понимал, что отказать Самохину будет тяжело, тот всегда может напомнить о деньгах. Но, с другой стороны, он сделал все, о чем Самохин его просил, он перед ним чист. А если уж станет совсем невмоготу, можно поторговаться, кое-что вернуть, а можно и просто послать своего старого друга подальше.

Однако после того, как Самохин назвал цену, Евлентьев немного успокоился, он даже почувствовал некоторое превосходство. И было еще одно, еле уловимое чувство, где-то в самых затаенных уголках евлентьевской души забрезжил просвет.

Евлентьев и сам не смог объяснить, что именно в нем возникло, но, не зная еще сути зарождающегося решения, он понял, что не отвергнет предложения.

Слова, которые он произнес, были неожиданными и для него самого.

— Гена. Во-первых, десять тысяч — это несерьезно. Я немного знаком с расценками. В доме отдыха, куда ты запихнул меня однажды, нам о многом говорили...