В ответ Евлентьев несколько раз мигнул фарами.

Что-то произошло в мире, что-то изменилось в московском воздухе. В душе Самохина и в душе Евлентьева тихонько, не переставая, скулило, попискивало, постанывало.

Обычное дело, в подобных случаях так бывает всегда.

Но ни тот ни другой этого еще не знали. Если им снова придется оказаться в таком же положении, они уже не удивятся этому поскуливанию.

Неделя прошла для Евлентьева в каком-то сумеречном состоянии. Кажется, он не вполне сознавал, где находится, с кем разговаривает, за чьим столом пьет водку. Отвечал невпопад, спрашивал о пустяках, удивлялся обычному, но мог совершенно не заметить чего-то из ряда вон. То вдруг приникал к телевизору и внимательно рассматривал жующие морды, которые скалились, показывая, какие необыкновенные зубы им удалось вырастить с помощью жвачки, и призывали его завести такие же. Потом он ловил себя на том, что слушает Анастасию и мучительно пытается понять — о чем она говорит. А Анастасия улыбалась, кивала понимающе и пускала к потолку голубоватые струйки дыма.

Немного приходил в себя Евлентьев только в полуподвальной мастерской художников. Выпивали теперь меньше, поскольку приближался срок сдачи икон.

Иногда заглядывал настоятель храма, заказавший иконы. Он внимательно рассматривал лики святых, их позы, во что одеты, что держат в руках. Но Варламов, обложившись толстыми церковными книгами, такие осмотры воспринимал спокойно, поскольку все каноны выдерживал строго и неукоснительно. Но мог принять замечание настоятеля, что-то изменить, убрать, добавить, однако это была не безграмотность, не невежество, это была просьба заказчика, условия его храма и потому подобные замечания никого не обижали. Настоящая паника охватывала Варламова, когда он слышал особенный стук в дверь отца Марка, а на столе после выпивки оставались колбаса, мясо, сало. Нарушал, все-таки нарушал Варламов строгий пост, не мог он не имел права предаваться чревоугодию во время написания иконы. Но признаться в этом настоятелю не мог, не хотел того огорчать.

Зоя ходила притихшая, постилась вынужденно, денег не было. Поэтому греховное чревоугодие, которое допускал Варламов, ее только радовало.

Инопланетные похождения Зои прекратились, видимо, еще не наступил сезон. Похоже, высший разум решил пока о себе не напоминать неразумным и хмельным землянам.

Евлентьев заглядывал с неизменной бутылкой, водку он с некоторых пор покупал хорошую, «кристалловскую». От нее меньше болела голова и не дрожали по утрам руки.

— О! Какие люди! — заорал Варламов, увидев Евлентьева на пороге. — Сколько лет, сколько зим!

— Тут собиралася компания блатная, — пропел Евлентьев, чувствуя, как в душе спадает напряжение, становится легче и беззаботнее.

Зоя оживилась, показала Мише язык, пересела с замусоленного дивана на табуретку, поближе к столу. Евлентьев вынул из пакета бутылку «Привета», уже нарезанную в магазине ветчину, длинный узкий батон белого хлеба.

— Я пришел к тебе с приветом! — воскликнул Миша.

— А крылья? — спросил Варламов. — Как крылья-то? Все еще перебиты, все еще поломаны?

— Отрастают крылья, — улыбнулся Евлентьев и разлил всю водку в четыре стакана, которые появились на столе как бы сами по себе, будто спустились из воздуха. — Уже перышки появились.

— Многовато наливаешь! — сказал Миша. — Ну, да ладно, да стерпим!

Евлентьев и сам заметил за собой нечто новое — пристрастился он к большим дозам. Если раньше мог спокойно весь вечер пригубливать по глотку и этого ему было вполне достаточно, то теперь уже не первый раз ловил себя на том, что наливает больше половины стакана и сразу, легко и свободно, выпивает эту чудовищную дозу, не стремясь даже запить, заесть, закусить.

— Не надо бы, — сказал Варламов. — Скоро батюшка придет... Неловко будет.

— Потому и разлил всю, — подхватил Евлентьев. — Ахнем и по, кустам. Он и не догадается, и в гнев праведный не впадет.

— Ох, грехи наши тяжкие, — вздохнул Варламов и, взяв свой стакан, как бы благословил всех.

Едва успели убрать остатки пиршества, раздался осторожный стук. Обернувшись к раскрытому окну, Евлентьев увидел промелькнувшую темную фигуру. Батюшка оказался на удивление рослым, молодым и мордатым. На нем была кожаная куртка с «молниями», джинсы, из которых выпирали мощные ляжки, но самое удивительное для Евлентьева было другое — с ним пришли две красавицы, длинноногие, в высоких сапогах, коротких юбках, с распущенными волосами,) с сумками на длинных ремнях.

Едва войдя в мастерскую, они принялись тут же горячо обсуждать варламовскую икону примерно два метра на полтора.

— Кто это? — шепотом спросил Евлентьев.

— Прихожанки, — почтительно произнес Варламов. — Очень ревностные.

— У вас хорошее лицо — сказал отец Марк, присмотревшись к Евлентьеву. — И правильно сделали, что бородку отпустили, вам идет.

— У Юрия Ивановича плохие люди не задерживаются, — отозвался Евлентьев.

— Это я заметил, — кивнул отец Марк, поворачиваясь к иконе.

Воспользовавшись общей заминкой, Евлентьев выскользнул из мастерской и размеренно зашагал к Савеловскому вокзалу. Он не думал о предстоящем разговоре с Самохиным, о диковатом предложении, и деньги, из-за которых он так цепко торговался, тоже не вспоминались. Его охватило ощущение, будто в нем идет неустанная работа, причем совершенно без его участия. А ему, ему и не надо вмешиваться в эту работу, там все высчитают и подобьют итоги без него. Со своими опасениями, колебаниями, робкими прикидками он будет только под ногами путаться.