— Привет, старик, — сказал Самохин, осторожно опускаясь на сиденье. От той бесшабашной удали, с которой он просто падал на сиденье в начале весны, хлопал Евлентьева по коленке, весело смеялся, от всего этого не осталось и следа.

Теперь он вел себя осторожно и опасливо. Дверцу закрыл за собой без сильного хлопка, словно боялся кого-то разбудить. — Ты как? Ничего? В порядке?

— Перебиты, поломаны крылья, нет в моторах былого огня, — с улыбкой ответил Евлентьев словами, которые частенько звучали в мастерской Варламова.

— Надо же, как красиво и емко ты стал выражаться, — проговорил Самохин серьезно. — Это уж точно... Нет в моторах былого огня... Ладно, я тут кое-что принес для тебя, — Самохин со скрежетом раскрыл «молнию» на сумке и вынул черный пакет, в каких обычно бывает фотобумага. На этот раз в нем оказались снимки. — Знакомься... Это твой клиент, — и Самохин положил пакет на руль.

Евлентьев взял его не сразу, понимая, что даже такое невинное движение, как взять конверт, вынуть из него снимки, всмотреться в лицо незнакомого человека — все это приближает его к тому моменту, когда придется, все-таки придется передернуть затвор и поймать на прицельной планке темный контур жертвы.

Поколебавшись, он положил руку на конверт.

— Смотри, смотри, — вымученно усмехнулся Самохин. — Чтоб не спутать в критический момент с человеком хорошим, добропорядочным, чадолюбивым...

Евлентьев вынул все фотографии сразу и начал медленно тасовать эту странную колоду. На некоторых отвратительный тип, которого предстояло застрелить, был изображен крупно, портретно, были и групповые снимки, на которых все тот же тип был обведен красным фломастером. Заинтересовался Евлентьев кадрами, на которых, как можно было догадаться, шло заседание правления банка. А вот отвратительный тип идет по улице, уверенно идет, широким шагом, посылая рукой мимолетное приветствие фотографу. Вот он подписывает бумаги, вот он с женщиной, но обстановка служебная, конторская какая-то, женщина скорее всего сотрудница, но миловидная. Она бы наверняка выглядела красавицей, сними ее другой фотограф. Это Евлентьев уже знал — если на снимке красотка, то в этом половина заслуг фотографа.

— Сколько ему лет?

— Сорок девять.

— Выглядит моложе.

— В жизни он еще моложе. Я тебе сейчас о нем расскажу...

— Не надо! — поспешно сказал Евлентьев. — Ни слова. Я не хочу даже знать, как его зовут. Снимки ты оставляешь мне?

— Нет. Не могу. Окажись они в руках следствия, по ним можно догадаться, откуда ноги растут.

— Тоже верно, — согласился Евлентьев. — Они могут оказаться только у своего человека, у соратника, сотрудника, собутыльника. Пил с ним?

— Пил. И немало. Старик, все твои условия приняты. И по сумме, и по времени выплаты. Я готов тебе их вручить прямо сейчас, — Самохин сунул руку в ту же сумку и вынул небольшой пакетик в газетной обертке.

— Не надо, — остановил его Евлентьев. — Чуть попозже, чуть попозже. Скажи, Гена... Как ты себе это все представляешь?

— Самый главный вопрос... Значит, так... Через несколько дней он едет в отпуск, здесь же, в Подмосковье. По твоей любимой белорусской ветке. Я назову тебе деревню, дом, все назову. Он заядлый грибник, едет за грибами. Пошла последняя волна белых, идут чернушки, валуи — лучшие грибы для засолки...

Упустить этого он не может.

— Раньше и ты собирал с ним грибы?

— Да.

— И остальные трое?

— Да.

— А сейчас он вас достал?

— Он нас просто приговорил.

— Так... Едет за грибами... И что?

— Вы случайно встречаетесь в лесу. У тебя пистолет с глушителем. Ты делаешь свое дело и идешь лесной дорогой на электричку. Платформа в трех километрах.

Вечером я тебе звоню. Если все удачно, ты говоришь мне про белые грибы, если все плохо, говоришь про чернушки. Вот и все.

— Этот тип, говоришь, последняя сволочь?

— Подонок, каких свет не видел! — убежденно произнес Самохин. — Это такая тварь, такая гнида... Ты же его видел, глаза навыкате, под подбородком куча розового мяса висит, как побреется — вся морда в кровищи, какое-то у него раздражение, кровь какая-то у него поганая, плохо сворачивается. Водки нажрется — блюет, всю ночь блюет, до самого утра... Потом майкой, трусами пол затирает, а блевотина скользит, она ведь жирная...

— Какой кошмар, — содрогнулся Евлентьев. — Если уж он так некрасиво водку пьет... Жить ему противопоказано?

— Воздух отравляет! — заорал Самохин. — Я шкурой чую, когда он в Москве, а когда его нет.

— При нем будут охранники? — негромко спросил Евлентьев.

— Знаешь, старик, не исключено. Но это лес, охранники тоже будут с лукошками, живые ведь люди, наверняка разбредутся по полянкам, по опушкам, — в голосе Самохина уверенности явно поубавилось.

— Так...

— Но в городе все будет гораздо сложнее, рискованнее. Два амбала от него не отходят ни на шаг.

— Значит, и там они будут рядом?