– Она в Италии, – сказал он, невидяще глядя прямо перед собой.

– Кто?

– Света.

– В общем-то, это несложно установить, – проговорил Пафнутьев. – Достаточно…

– Я уже установил.

– Да, конечно… Билеты на самолеты именные, составляются списки, опять же визы… Следы должны остаться.

– Остались. Как только в этом кабинете прозвучало слово «Италия», как только прояснилась деятельность этих придурков – плиточника Величковского и гомика Пияшева, как только выяснилось, что у Пахомовой туристическая фирма, а учредитель – наш старый знакомый Сысцов Иван Иванович… Я тут же рванул по авиационным кассам, овировским конторам… Я нашел ее фамилию в этих списках. Она вылетела чартерным рейсом, когда труп Шевчук еще лежал в квартире. Когда я звонил ей домой, искал ее здесь, она уже несколько дней была в Италии.

– Вывод? – обронил Пафнутьев.

– Я так тебе, Паша, скажу… Ее поведение не вписывается в систему наших с ней отношений, ее поступок необъясним для меня. Она не должна была так поступить. Ты спрашиваешь, какой вывод… Вмешались какие-то посторонние силы, которые помешали ей поступить здраво.

– В конце концов, она могла позвонить из той же Италии… По мобильнику. Для этого достаточно было хоть на минуту остаться одной.

– Значит, у нее не было такой возможности. Если бы у нее такая возможность была, – медленно, негромко, почти бессвязно продолжал говорить Худолей, – если бы у нее такая возможность была, она бы позвонила.

– Она и мне показалась девочкой искренней, но… Отзывчивой. Может быть, излишне отзывчивой.

– Отзывчивость бывает излишней?

– Конечно! – откликнулся Пафнутьев. – Не хочу сказать, что это относится к Свете, но излишне отзывчивый человек может исполнить любую просьбу, от кого бы она ни исходила и в чем бы ни заключалась. Я внятно выражаюсь?

– Вполне, Паша. Но ты ошибаешься. Ее хорошие качества не выглядели идиотизмом. Надо брать Пияшева. Я узнал его, это он мне звонил и советовал забыть о Свете. Словечко, помню, употребил… Всенепременно. Я долго не мог врубиться, что он хочет сказать. Еле дошло.

– И что же он хотел сказать?

– Что-то в том роде, что моя излишняя суета может плохо для меня кончиться.

– Откуда у него твой телефон? Ведь он не знал, где и кем ты работаешь?

– Я думал об этом. Во-первых, везде, где я спрашивал о Свете, оставлял свой телефон. Опять же он мог узнать из ее блокнотика. Как-то я подарил ей визитку…

– Служебную?

– Паша! Конечно, нет!

– Тогда ладно, тогда ничего.

– Брать его надо.

– За что?

– За яйца.

– Хорошая идея. Но ты вроде сомневаешься, что они у него имеются в наличии?

– Ну хоть видимость какая-то осталась! Будет что в дверь зажать, будет за что подвесить!

– Как бы нас с тобой после этого не подвесили за… Понимаешь, да?

– Как же, как же, Паша, очень хорошо понимаю, – зачастил Худолей. – Знаешь, что я думаю, Паша? Хочешь знать, что вообще я думаю, хочешь?

– Слушаю тебя внимательно.

– Есть закон, и мы его служители, да? Закон превыше всего, да? Как фраза звучит прекрасно! Нет, наверное, ни одного фильма, где бы эти идиотские слова не звучали в том или ином исполнении. Но с жизнью эти слова не имеют стопроцентного соприкосновения. Жизнь идет где-то рядом с этим тезисом, и лишь иногда они, как петляющие тропинки в лесу, соприкасаются, пересекаются. Но это разные вещи – жизнь и слова «закон превыше всего». Жизнь превыше всего! Жизнь, Паша! К закону как к некоему идеалу мы должны только стремиться, только стремиться, Паша, заранее зная, что никогда этого идеала не достигнем, никогда с ним не сольемся в экстазе. Во имя своего ребенка, во имя любви к ребенку мамаша шлепает его по жопе, а отец по этой самой жопе бьет солдатским ремнем, не всегда забывая снять медную пряжку с ремня. Любя этого ребенка.

– А мы во имя закона должны его нарушать? – проговорил Пафнутьев. – Я правильно тебя понял?

– Да!

– Согласен, – буднично согласился Пафнутьев. – Всегда готов. Но! Ты только что сам сказал, что папаша не всегда забывает с ремня снять медную пряжку, когда выражает свою любовь к отпрыску. Мне продолжать?

– Я не говорю о системе! Я не говорю о чем-то повальном и всеобщем! Я говорю о нас с тобой, Паша! Учитывая нашу с тобой мудрость, преданность делу, любовь к людям…

– Особенно к некоторым!

– Да, Паша! Да! Особенно к некоторым! Но если я до генного трепета люблю одного человека, то не значит ли это, что я люблю все человечество?!

– Недавно, помнится, кто-то собирался город взорвать? – невинно спросил Пафнутьев. – Уж не из любви ли к этому городу и к его несчастным обитателям, погрязшим в распутстве, корысти, воровстве, пьянстве, а?

– Паша, я всегда говорил, что ты человек чрезвычайно умный. По уму ты превосходишь самого влиятельного и представительного человека, которого мне довелось видеть в жизни, – Ивана Ивановича Сысцова. Ты выше, Паша, гораздо выше. Но вот в тонкости мышления тебя не заподозришь, это уж точно, не заподозришь, Паша, не заподозришь!

– Подозревать мы с тобой обязаны по долгу службы.

– Да, Паша, да! Когда я говорил, что готов взорвать город и превратить его в пыль, смердящую, завивающуюся на мертвом ветру этакими маленькими смерчами… Это же образ, Паша, это художественный образ, кстати, очень неплохой! И когда я говорю, что мы с тобой зажмем пияшевские яйца в дверь – это тоже образ, потому что подобное невозможно сделать физически, в дверь мы зажмем только пияшевские пальцы! Пальцы, Паша!

– А, так бы и сказал, – миролюбиво проворчал Пафнутьев. – На пальцы я согласен. Уговорил. Но он скажет только то, что мы с тобой уже знаем. Международный бордель, девочки из ближнего зарубежья, туристическая компания, специально для того созданная, чартерные рейсы, итальянский филиал во главе с неким Массимо… Кстати, я очень скоро буду знать всю его подноготную.