Уходя, уже от двери, Худолей увидел, как Пияшев от стойки бара приветственно машет ему рукой – молодец, дескать, обалденную бабу оторвал, мужик! В ответ Худолей потряс в воздухе высоко поднятым кулаком – все в порядке, старик, все отлично.

Такой примерно состоялся между ними бессловесный разговор.

Спустившись со ступенек, Майя раскрыла зонтик, взяла Худолея под руку, склонилась к его плечу, будто была уверена, что за ними до сих пор наблюдают от барной стойки, до сих пор в чем-то подозревают и испытывают.

– Мне кажется, в убийстве вы подозреваете Пияшева? – сказал Худолей.

– И его тоже.

– Есть за что?

– У него свое понимание жизни. То, что мы принимаем за шутку, для него смертельное оскорбление, то, что мы называем нормальными человеческими чувствами, для него страшные убытки. И потом… Напрасно они взяли наших девочек. Мы ведь в степи выросли, на воле. Да, дрогнули, да, деньги понадобились, да, упали… Но в глубине души мы остались прежними. С нами надо бы поосторожнее. Что-то Надя выдала им, что-то выдала. Со страху убили Надьку, и Тайку со страху. Они ведь понимают, что по ножу ходят. Знаете, что я вам скажу… – Майя даже остановилась, словно пораженная собственным прозрением. – Я вам сейчас такое скажу, такое скажу… Будут еще трупы.

– Я знаю, – легко согласился Худолей. – Я даже кое-кому сказал об этом, но мне не поверили. А вы меня, Майя, поддержали. Нас уже двое, – повторил Худолей слова, которые совсем недавно, совсем недавно, в этот же вечер кто-то сказал ему самому. Но у него не было времени углубляться в воспоминания – они с Майей уже приблизились к «Волге», в которой маялся водитель, ожидая странного клиента, так много знавшего о заказных убийствах.

– Я уж думал, что не придешь, – сказал он с облегчением. – Я уж думал – пошутил.

– Есть вещи, которыми не шутят, – веско произнес Худолей пафнутьевские слова и распахнул перед Майей заднюю дверцу. – Прошу вас!

Окинув прощальным взглядом беснующийся, полыхающий всеми цветами радуги ресторан, Худолей легко соскользнул на заднее сиденье и захлопнул дверцу.

– Завтра вы должны будете что-то отстегнуть этому хмырю? – спросил Худолей еще до того, как машина тронулась.

– Конечно.

– Сколько?

– Тысячу.

Худолей молча полез во внутренний карман пиджака и, вынув две бумажки, протянул Майе. Девушка поколебалась, но деньги взяла.

– Если не возражаете, будем считать, что это аванс, – Майя повернула к Худолею лицо, по которому проносились разноцветные блики света, каждую секунду меняя его выражение, возраст, цвет глаз, губ, волос.

– Будем, – кивнул Худолей. – Куда едем?

– Я могу решать? Тогда на Садовую, пожалуйста. Это недалеко.

Худолей внимательно проследил, чтобы машина свернула в нужную сторону, перестроилась в нужный ряд. Водитель, словно чувствуя его недоверие, обернулся.

– Знаю я Садовую, знаю. Все будет путем.

– Скажите, Майя, а как бы мне с вами связаться? Завтра, например, послезавтра?

– Не надо со мной связываться. Я уезжаю. Сегодня. – В свете очередного фонаря Майя посмотрела на маленькие свои часики. – Да, это уже будет сегодня. В Пятихатки еду. На две недели.

– А если я попрошу вас остаться?

– Не хочу быть третьей.

– Есть причины?

– Как-то нехорошо смотрел сегодня в нашу сторону Игорь… Обычно он так себя не ведет. Думаете, вы сбили его с толку своим роскошным ужином, красным вином, бутербродами? Ничуть. Что-то он нервничал сегодня, что-то чуял.

– Он даже рукой мне помахал, – озадаченно проговорил Худолей.

– Это я и имею в виду. Вот моя визитка, – Майя, порывшись в сумочке, протянула Худолею в темноте мятую бумажку, а он, не сразу нащупав ее, наткнулся на холодную девичью ладонь и содрогнулся – это была совсем молоденькая, мокрая от дождя ладошка. Почти как у Светы, почти как у Светы.

Ночь была длинная, суетная, и Пафнутьев, войдя утром в свой кабинет и усевшись в жесткое кресло, невольно откинулся на спинку и закрыл глаза. В коридоре, за дверью начиналась обычная служебная жизнь, стучали частые шаги, слышались женские и мужские голоса, чаще почему-то женские, видимо, женщины слишком многое в жизни принимают близко к сердцу. Все, видите ли, их волнует, тревожит, выводит из себя. Перед мысленным взором Пафнутьева проносились события прошедшей ночи, но были они беззвучны и не было в них уже того огня, страсти, накала, это уже были воспоминания.

– Здравствуйте, Павел Николаевич! – прозвучал вдруг голос громкий, вызывающе радостный.

– Здравствуйте, – пробормотал Пафнутьев, не открывая глаз, не пытаясь даже понять, кто его приветствует спозаранку.

– Доброе утро!

– Садитесь, пожалуйста, – Пафнутьев с тяжким вздохом посмотрел наконец на вошедшего. Это был Худолей. – В твоем голосе столько силы, столько молодого задора, что я уж подумал…

– Ну? Ну? Что вы подумали, Павел Николаевич?

– Что Света нашлась.