С перекладины виселицы опустили петлю, которую накинули Уоллесу на шею. Толпа притихла, когда один из палачей в черном затянул ее, аккуратно пристроив узел за ухом, чтобы шея приговоренного не сломалась и смерть не наступила раньше времени. Наказание за измену предусматривало повешение, вспарывание живота и четвертование. Его еще именовали тройной смертью, потому что жертвы умирали трижды. Палач отступил на шаг и кивнул своим помощникам. Роберт увидел, как Уоллес закрыл глаза. Кажется, он сделал глубокий вдох. А потом трое мужчин налегли на другой конец веревки, переброшенной через перекладину. Петля внезапно затянулась у Уоллеса на шее, свернув ему голову на сторону. Когда ноги его, окровавленные и покрытые синяками после путешествия по улицам Лондона, оторвались от помоста, толпа взорвалась радостными криками. Мужчины тянули веревку изо всех сил, поднимая вверх все семь футов Уоллеса. Пепельно-серое лицо его побагровело, а глаза вылезли из орбит, когда ему стало нечем дышать. Медленно тянулись секунды, и толпа шумно зааплодировала, когда ступни Уоллеса задергались. Глаза его, казалось, готовы были лопнуть, на шее вздулись жилы, а лицо обрело синюшный оттенок. Тело его начали сотрясать конвульсии, а между зубами вывалился язык. Роберт, сообразив, что стоит затаив дыхание, шумно выдохнул.

Аплодисменты постепенно замерли. Некоторые женщины отвели глаза, будучи не в состоянии наблюдать за медленным и болезненным умерщвлением. Наконец один из одетых в черное палачей, пристально наблюдавший за Уоллесом, кивнул мужчинам, натягивавшим веревку, которые уже тяжело дышали и обливались потом. Они дружно отпустили свой конец, и тело Уоллеса с глухим стуком повалилось на эшафот. Один из помощников палача подошел к нему и окатил холодной водой из ведра, чтобы привести в чувство. Через несколько мгновений над замершей толпой разнеслись судорожные вздохи. В воздухе разлилось странное облегчение, и люди вновь начали разговаривать и смеяться. Уоллеса подняли на ноги и подвели к столу, установленному на эшафоте. Гиганта уложили на него и привязали ремнями для второй смерти. Дождь усилился, и зрители стали жаться друг к другу. На эшафоте в руках палачей блеснули лезвия изогнутых ножей и пыточных приспособлений.

Сначала ему отрезали гениталии, и с губ его сорвался глухой вой. Потом, когда кровь оросила его бедра, палачи начали вспарывать ему живот снизу вверх. Роберт взглянул на светловолосого мальчишку, который так радовался тому, что увидит, как умрет преступник. По-прежнему сидя на плечах мужчины, тот отвернулся. Крепко зажмурившись, он зажал уши ладонями, чтобы не слышать нечеловеческого крика Уоллеса и не видеть, как его потрошат заживо. Уоллесу вырвали внутренности и швырнули их в жаровню, где они зашипели и затрещали на угольях. Многие зрители по-прежнему наблюдали за казнью, хотя и молча. Вскоре должна была наступить последняя смерть. Милосердное обезглавливание. Роберт повернулся и стал выбираться из толпы. По щекам его стекали капли дождя.

Сэр Джон Сигрейв застыл в ожидании перед входом в Зал приемов Вестминстерского дворца, когда король Эдуард со свитой въехал во двор. Ноги лошадей были забрызганы грязью Миддлсекского леса. За лордами, рыцарями и оруженосцами, сопровождавшими короля, громыхала на камнях повозка, нагруженная тушами полудюжины убитых оленей. Одна, принадлежавшая самцу с четырнадцатью отростками на рогах, была уже разделана. Его огромную голову, увенчанную ветвистыми рогами, нес на шесте егерь, и по древку стекала кровь. Под ногами у лошадей носились гончие, заливаясь восторженным лаем.

Сигрейв, неловко ступая, зашагал по двору. Хромота его — память о битве с отрядом Комина под Рослином — неизменно усиливалась в сырую погоду. В руке он держал потрепанный кожаный мешок, направляясь к королю мимо пажей, которые принимали копья и шлемы у спешивающихся рыцарей. Лица их блестели от дождя. Король Эдуард, возвышавшийся над ними в зеленой охотничьей накидке, похоже, пребывал в хорошем настроении, поскольку смеялся чему-то, что говорил ему зять, Ральф де Монтермер. С ними были и Генри Перси, и Ги де Бошам. Сигрейв внутренне подобрался, молясь, чтобы король не обрушил свой гнев на того, кто принесет ему дурные известия.

Когда Эдуард увидел, что к нему приближается Сигрейв, улыбка его исчезла, а в глазах появился немой вопрос. Он широким шагом двинулся навстречу своему наместнику, стягивая на ходу перчатки телячьей кожи.

— Дело сделано?

Зная, что он имеет в виду, Сигрейв кивнул.

— Да, милорд. Сегодня днем Уильяма Уоллеса отправили на виселицу, где с ним поступили в соответствии с вашими указаниями.

Эдуард выдохнул через нос, медленно кивая головой, словно наслаждаясь услышанным.

— Труп предателя?

— Он был четвертован. Как только толпа вокруг Смитфилда разойдется, конечности будут готовы к перевозке. Голову опустили в смолу, дабы сохранить ее в целости. Она будет выставлена на Лондонском мосту еще до всенощной.

— Хорошо.

— Милорд. — К ним подошел Эймер. Голос его звучал невыразительно, а настроение, в отличие от настроения других участников охоты, явно оставляло желать лучшего. — Главный егерь спрашивает, окажете ли вы ему честь первым приступить к разделке.

Сигрейв заметил, что рыцарь избегает смотреть королю в глаза. Он слышал, что одержимость Валанса Робертом Брюсом стоила ему утраты милости короля. Сигрейв крепче стиснул мешок, прекрасно сознавая, каких демонов ада сейчас выпустит наружу.

Эдуард в предвкушении потер руки, улыбнувшись одной из своих редких улыбок.

— Разумеется, окажу.

— Милорд, — вмешался Сигрейв, — это еще не все.

Тон наместника заставил короля нахмуриться.

— Да?