— Да можешь ты мне ответить, чтоб тебя черти драли! — возмутился потомок.

— Усов этот — без сознания, похоже. Лежит весь мокрый, как мышь и не отвечает. И пить, соответственно, не может. И есть, как ты понимаешь, мой крылатый друг — тоже. А коли боєць не може ні пити ні їсти — це зовсім погано, дуже погано. Такие дела.

Из палатки донеслось какое-то злобное ворчание. По голосу — вроде на того раненного похоже, что все время ругался. Тут вроде бы что-то членораздельное донеслось, но тихо и Лёха не разобрал. Впрочем, Середа тоже не расслышал. Пожал плечами, аккуратно поставил мешок с бутыльей и пошел к ворчавшему что-то раненому. Потомок — из любопытства — тоже.

— Что? — спросил артиллерист, сунув голову в темноту.

— Через плечо! Ты чего распелся тут, зараза — зло, но тихо откликнулся из вонючего тепла раненый.

— Ну, тут можно. Мы посреди леса сидим.

— Тогда налей еще, не жидуй! И помоги на свет выбраться, черт бы тебя драл поперек!

Середа пожал плечами, залез в палатку весь, что-то там неуклюже делая одной рукой.

— Можешь перевалиться? Вот сюда. Давай боком потихоньку.

— Ногу помоги затянуть.

— Так?

— А каб ты вспух! Каб цябе перавярнула ды падкінула! — зарычал сквозь зубы раненый, но артиллерист на это никак не отреагировал, видно вошел в положение.

— Тяни плащ-палатку за углы, аккуратно — велел он Лёхе, вылезая наружу.

Тот потянул, не к месту вспомнив, что вот в каком-то кино про Штирлица говорилось, что женщина во время родов зовет маму на родном своем языке, а мужики рожать не умеют, потому, наверное, ругаются на родном, когда сильно больно.

— У, зараза, будь оно неладно совсем триста раз — затихающе рычал раненый, которому видно стало полегче. Он вертел головой, оглядывал полянку. Середа тем временем налил в кружечку еще порцию жидкого лекарства. Поднес лежащему с кусочком хлеба, на который водрузил пластик сала. Себе тоже добавил, но сала трогать не стал, обошелся соленым огурцом. Чокнулись, опрокинули.

— А старшине? — спросил раненый.

— Он здоровый. Ему не надо — ответил сержант.

— Вы сейчас так налечитесь, что даже и не знаю что — отозвался несколько растерянно Лёха.

— Не хвалюйся, дружа. Вельмі дрэнна напівацца падчас баявых дзеянняў… - очень добрым, наставническим тоном заявил раненый в задницу.

— Але ми напиватися не збираємося, тільки для знеболювання — подхватил с полуслова Середа.

— Алкаши чертовы — огрызнулся потомок, уже рассчитывая на выговор и от Семенова и от Жанаева, да и от новых знакомых тоже, когда обнаружат на полянке мертвецки пьяных раненых, да окачурившегося больного — и его, Лёху, посреди всего этого безобразия. Парочка пропойц тем временем приняла по третьей чарке, но к удивлению менеджера бутылку опять закупорили — хотя уровень и понизился — и засунули в мешок.

— Так вот ты нас раньше срока не хорони — строго сказал лежащий.

— Дык я и не думал вовсе.

— Лейтенантик этот — раз сказал, значит сделает. И лекаря достанет. Так что еще поживем, хотя бегать я, наверное, уже не буду. Отбегался. А вот воевать — еще повоюю. И песня эта…

Тут Половченя как-то сосредоточился и хрипловато, тихонько, но не фальшивя, продолжил эту странную песенку:

Середа не удержался и теперь они пели уже в два голоса, хоть и тихо, но красиво, с душой, чему немного мешали нелепые слова песни:

Закончили последний куплет несколько громче, чем бы нужно, но зато с воодушевлением:

Лёха недоуменно пожал плечами и безразличным тоном заявил:

— Пока вы тут водку пьянствуете и безобразия нарушаете, наши товарищи идут, рассчитывая на обед. А обеда — нетушки. И даже примус нетоплен, товарищ артиллерийский Середа! И песни у вас какие-то дикие! Фернандель какая-то, а не песня!