— По-моему ты несправедлив! И это проявление мелкобуржуазности! — совершенно неожиданно раздалось совсем рядом. Из-за занавесочки не видно было, кто влетел на всех парах в штаб, но голос явно комиссаров. Лёха навострил уши. Тон был очень резкий, а вот по громкости недостаточно, по привычке, начальство общалось друг с другом вполголоса, потому как в лагере все-таки ушей вокруг много.

— Ты мене еще что теплое скажи! И потрудись выбирать выражения, а то всерьез обижусь! Я тебе опять ховорю — дворянская это порода, я на них насмотрелся! Аристокрэтия хрузинская! — огрызнулся легко узнаваемый командирский голосина. Потомок понял, что лучше ему прикинуться ветошью, раз начальство промеж себя ругается, не время вылазить.

— Вот я и говорю, что ты просто терпеть грузин не можешь. А это, извини, для коммуниста ни в какие ворота! Да, я знаю, что ты с ними воевал и брата твоего там убили, но это не повод так относиться к целому народу!

— Да ладно тебе, народ… Если б их тогда руськие от персов не защитили, не было бы этого народа. Вырезали бы их всех, к чертовой матери. Это им, понимаешь, пороху хватило Сочи с Абхазией оккупировать, пока мы с белыми пластались, кот на крышу — мыши в пляс, потом-то отхватили херои по сусалам и от нас и от белых… Вояки! Ты знаешь, что мне этот сукин кот заявил? Нет? А он мне заявил, представь себе, что раз он старший по званию, то я должен ему передать все полномочия по руководству отряда! А ты мне про мелкобуржуазный национализм! Явился! Не запылился! Я ему — будьте ласковы, позанимайтесь строевой подготовкой, а он мне — я, дескать, командир батальона, а эта работа для сержанта! Видал, миндал? Не, я тебе точно говорю — он из недобитых и вражина!

Теперь Лёха и дышать почти перестал, затаился, как мышь под веником и уши прижал. Таким злым он пышноусого хитреца ни разу не видел. В смысле — не слышал.

— Думаю, что ты сгущаешь краски! Да и в конце концов ты мальчишке- лейтенанту сразу столько полномочий дал, что ко мне многие наши обращались с претензиями — почему сопляку над ними командовать позволено? А тут не мальчишка, заслуженный человек, капитан. Он ведь не хухры- мухры, батальоном командовал! А это в разы больше нашего отряда, это совсем другой коленкор! — убедительно сказал комиссар.

— Вот хороший ты чоловик, я даже иногда забываю, насколько ты штатский! Но ты мне это периодически напоминаешь! — ядовито ответил пышноусый.

— Нет, ну а что? — ощетинился оппонент.

— Любой служилый сразу поймет — хоть и мальчишка, а остатки своего — прямо скажу невеликого и до тохо воинства — вывел. Мало того — еще и на себя прицепил другую хруппу окруженцев. Ранбольных своих не бросил. Документы при нем — и комсомольский билет, к слову. Оружие опять же сохранил. Напомню, что у нас в отряде три единицы автоматического современного оружия — и все с этим лейтенантиком пришли. Да и фрицев пощипал по дорохе. Потому для меня он чист и прозрачен, ласкаво просимо в отряд, друзі! И да, я еще с бойцами его потолковал между делом. И они друг другу не противоречат, так что и с этой стороны проверил.

А у капитана — ни сослуживцев — а в батальоне, как ни крути, семь сотен человек с лишним, ни оружия — а опять же в батальоне пара пушек, два десятка станкачей, минометов больших с десяток, да еще всякой мелочи не считая. В лучшем случае — он все профукал. И документики он, понимаешь ли, зарыл. При том, опять же — батальоном майор командовать должен, а то и подполковник.

— С документами да, промашка серьезная. Но он говорит, что беспартийный — вступился за капитана комиссар, явно пораженный познаниями в военном деле своего начальника и товарища…

— Меня, извиняй, больше его военспецовская сторона интересует — обрезал командир.

— Вот опять ты близорукость показываешь — сказал, явно поморщившись, комиссар.

— Слушай, вот не надо меня за советскую власть ахитировать. Должно было по округе дюжина отрядов быть, таких как наш. Так?

— Ну, так. Но ведь разные обстоятельства, война ведь…

— Аха, обстоятельства. Такие обстоятельства, что всего отрядов выходит четыре осталось, да пара хрен пойми чьих — чи партизаны, чи просто бандиты, пока известно, что у населения жратву отнимают, а на немцев и хлянуть боятся… А остальные где? А нету, вот ведь незадача. Три не сорханизовалось, а остальные уже уничтожены. И это пока еще зима не наступила. Кохда нас по пороше как зайцев хонять будут. Со всеми бабами и детьми, которые к нам уже набежали под защиту и бежать продолжают. Очень хорошо будет мне бразды правления передать не пойми откуда взявшемуся субьекту, который уже профукал цельный батальон в сжатые сроки. Всю жизнь мечтал! — вполголоса грохотнул командир.

— Ладно, понял уже. Значит, надо нам за ним присматривать.

— Уже распорядился. Назначил ему ординарца.

— Вообще-то подумалось, что надо бы нам выделить человека для контрразведывательной деятельности — сказал раздумчиво комиссар.

— Хорошая мысль. Только вот некохо. Из НКВД один человек всего, да и тот — не оперативник. А нужен — хваткий в расследовании. Сам понимаю, что не самому надо этим заниматься. Вот ты прикинь — кохо можно поставить. И за капитаном этим — тоже прихлядывай. Ты неверно ховоришь, что я к всем хрузинам плохо отношусь. Есть среди них и товарищи. Только вот насмотрелся я на их дворянчиков, мерзкая порода, кохда ты сильнее — руки лизать хотовы, а как ослабел — так тут же — укусят и все твое добро забудут тотчас.

— Ну, опять ты за свое! Все тебе недобитые аристократы мерещатся! — поморщившимся тоном кисло заметил комиссар.

— Просто я их в деле видал, а ты нет. И, в отличие от некоторых, отлично помню как они обоз с ранеными в Дарьяльском вырезали похоловно. И как разхрабили все везде, куда пришли. Все, ты понимаешь? Рельсы с туапсинской ветки сняли и вывезли, весь скот угнали, все склады с любым добром уперли к себе. Про то, как обчистили местных жителей и не говорю, до нитки. Климатологическую станцию видал, пустые стенки остались — там даже электропроводку потырили — ну точно, как дед рассказывал про уход англичан с Балаклавы в прошлую войну — там не то что замки, оконные шпингалеты, вьюшки, дверки печные и дверные ручки и петли — гвозди повыдергивали. Все сгодится дома!