— Так прямо и написано? — засомневался пышноусый.

— Ну, я ж сам не читал. А знающие люди говорили, что — да. Потому — стоит ли читать нам тут. А то потом хлопот не оберешься, найдется кто бдительный из тыловых героев, начнет потом писать, что мы тут вражескую писанину изучали, неминуемо морально разлагаясь и теряя бдительность — хмуро ответил комиссар.

— Вражескую пропаганду мы должны знать. Чтоб бить ее! Потому, хлопец — ты эту книжку все ж читай, но быстро и в целом — сказал, подумав, командир партизан.

— Ясно, за пару дней — одолею. Вот, кстати, товарищ комиссар, а книжек каких других нормальных достать никак? А то во всем отряде только эти две книжки и есть, глазом отдохнуть не на чем.

— Не можем мы тут, товарищ сержант, библиотеку создавать, да и читать некогда, вроде — нахмурился усач.

— Попробуем, может что и достанется — тем не менее подбодрил комиссар и, уже собираясь уходить, уточнил:

— Еще что интересное есть?

— Так точно — отозвался Брендеберя и показал стопку потертых кожаных бумажников.

— И что такого интересного? — оживился пышноусый.

— Деньги могут пригодится — тут у немцев этих и наши деньги, и польские, и оккупационные марки и рейхсмарки, факт. Еще в каждом, считай, бумажнике — по гондону. А вот это и совсем интересно — тут Бендеберя вытянул из под бумажников полотняный мешочек, с виду похожий на привычный кисет, раздернул веревочки и вывалил на грубую свою ладонь рыже блеснувшие кусочки металла. Среди непонятных комочков Семенов разглядел сережки, пару колечек, вроде бы медальончик в форме сердечка, цепочку тоненькую. Порванную.

— Да это же зубы, коронки в смысле — присвистнул комиссар.

— Точно, зубы, факт — утвердительно заявил ефрейтор.

— Знать бы еще с мертвых драли или нет — сказал немного оторопевший политический руководитель.

— Нам-то не один черт? — удивился усатый.

— Ну все-таки. Выкинь ты эту пакость — брезгливо сказал комиссар.

— Стоп! Выкидывать нельзя. Надо сначала нашим бойцам показать — тут тебе, политрук и карты в руки. Да и потом выкидывать — не стоит. Сможем когда — передадим в фонд обороны. Хлядишь, на это золото пару минометов сделают — внушительно сказал пышноусый. Ты, ефрейтор, спрячь пока.

— Будешь нашим походным несгораемым шкафом — схохмил Середа.

— А бойцам зачем тогда показывать? — уточнил комиссар.

— Этот дохлый фриц ведь не из товарищей своих зубы драл, как считаешь? А драл он их у наших храждан и хражданок. И называется это — мародерство и в любой нормальной армии — не поощряется. Вот в этом аспекте и растолкуй им, что за храбьармия к нам пришла. Разумеешь?

— Разумею — кивнул комиссар. Видно было, что ему не по сердцу с выдранными золотыми коронками дело иметь, но приказ он все же исполнит.

— И попутно изложи, что наши разведчицы рассказывают, про вал казней и самодурства немецкого.

— Тут особенно рассказывать нечего — вякнул комиссар.

— Вот тебе раз! Да только Дьяченко про десяток повешенных рассказала, да расстрелянных полста только в трех деревнях. А еще избиения, порки, изнасилования и храбежи с нахлым воровьством — есть о чем ховорить — удивился усач.

Комиссар приуныл. Командир вопросительно поднял бровь.

— И шо ты мне тут изображаешь? Я ж тебя знаю — ты умеешь блестяще выступить и даже тусклый материал подать зажихательно. Я про твои эти скаженные казни анхлийские и посейчас отлично помню. Ну, напряхись, получиться у тебя усе, уверен!

— Так разное же оно, командир. Одно дело про каких-то сипаев толковать, которые и прогрессивные и восставшие, но все-таки где-то там вообще на другом конце света. А как вот про своих рассказать… У меня — честно — язык немеет. Мы ж с Батюком дружили, у Сергиенко ты и сам бывал… Понимаешь, ну вот не думал, что скажу, а не получается лекцию про своих погибших такой гнусной смертью читать — ляпнул неожиданно комиссар, потом испуганно оглядел оторопевших бойцов, ставших неожиданно свидетелями его слабости. Молчание прервал Середа, сказавший негромко:

— Да все мы понимаем. Сами то же чувствуем. Людей фрицы сейчас мордуют из-за того, что мы не остановили врага. И каждая беда тут на оккупированной местности — нам в укор. Мы не справились. И страшно не только то, что тебя самого могут убить, а и то, что убивают тех, кого ты успел полюбить, кто ближе родственников успел стать. Но рассказывать все равно надо. А что вы токого говорили про английские казни?

Комиссар глубоко вздохнул, глянул на командира. Тот усмехнулся одобрительно, привычно расправил усы. Тогда политработник, словно утопающий, нащупавший вдруг под ногами опору, начал не очень решительно говорить: