— Шутишь? — искренне удивился комиссар.

— Да вот не шучу! И помяни мое слово — немцы сейчас такой же грабеж устроят!

— Странно слышать, хотя и понимаю, что наверное ты прав. Но они же цивилизованные? Гейне, Гете, Карл Маркс, Фридрих Энгельс! Культурные же люди! И пролетариев у них много, не все бароны — затянул нуду комиссар.

— Ты мне сейчас опять мелкобуржуазные заблуждения припишешь, но я тебе так скажу — ихние пролетарии грабить будут не хуже графьев. Одна шайка. Оно, конечно, на Кавказе как у какого босяка десяток баранов есть, так он уже и князь, хотя по сути босяк — босяком и баранов этих украл, но грабить будут и тут все. Потому как цивилизованность у них для внешнего потребления и показухи, а на деле — жрать охота. Лакированные дикари.

— Это мы еще посмотрим, как у них получится. Палки в колеса мы им вставлять будем! Упреют колотившись! Я только опасаюсь, что империалисты договорятся. Как бы ко всей этой сволочи и англичане по привычке не присоединились.

— Они сейчас воюют вроде — остывая, сказал командир.

— Я в курсе. Только они и раньше воевали, «странную войну» не забыл? Так воевали, считай, что за восемь месяцев ни одного выстрела не сделали.

— Знаешь, англичане, по меткому французскому выражению Великой империалистической, всегда воюют до последнего солдата своих союзников. Не понял? Это в смысле, что британцы мастера чужими руками жар загребать. И от них, как союзников, что немцам, что нам — толку от хордых лордов не будет. Ты вспомни, какая польза была их прошлым союзникам — что чехам, что полякам, что бельхийцам, что французам. Я не буду говорить, что и хрузин в 1918 их анхлийские покровители на Сочинский окрух похнали, обещав полную военную поддержку, а как хрузинам всыпали — хордые анхло-саксы и не пикнули и уж тем более никакой военной помощи не оказали. Так что я считаю — товарищу Сталину виднее, он этой мрази не дал единым фронтом на нас навалиться. Будем надеяться, что и дальше не даст. Ладно, разболтались мы тут с тобой. Дело делать надо. Ты на второй взвод внимание обрати — что-то там разховорчики упаднические пошли. И бабенок с кухни ободри, приуныли поварихи — выдал пучок заданий пышноусый.

— К слову, ругаются бойцы, что рацион однообразный — надоела им пшенка — заметил комиссар.

Командир отряда глубоко вздохнул.

— Хорошо еще, что ее много пока, а то впору зубы на полку класть. На зиму и половину провизии не захотовили. А между тем отряд пухнет, еще и беженцы прибывают, едоков больше становится. И не выхонишь — куда им идти, немцы на них зуб имеют. Подумай вот что — надо бы праздничек для поднятия духа устроить. Я, так и быть, на это дело раскошелюсь. Так что подумай, что подойдет.

— Ясно, подумаю!

Зашуршала бумага «входной двери», отцы-командиры покинули «штаб».

Лёха перевел дух. Вроде бы и отряд-то всего ничего, а вон какие тайны испанского двора. Тут же вспомнил, как командир, вроде бы от нечего делать, задавал походя вопросики. А это он, оказывается, сеточку плел, и через сеточку проскочить удалось успешно. Надо бы Семенову рассказать. Все-таки правильно посоветовал тогда дояр — прикинуться шлангом, выглядеть не шибко умным мещанином, который — вот ведь диво — красиво писать умеет и считает ловко. Менеджер такого фрукта и изображал, отделываясь весьма короткими ответами на задаваемые ему вопросы. В общем, от него быстро отступились, разве что комиссар стал называть своего писаря Акакием Акакиевичем — но строго с глазу на глаз, и в виде дружеского расположения. Потомок понятия не имел, кто был этот самый Акакий, но решил не обижаться, не стоило оно того. Летописец, наверное, древний.

А на обед опять была пшенка. Да еще и не соленая. Соль кончилась в отряде, а купить было теперь никак. Молодые бойцы уже роптали довольно громко, но ели. Лёхе тоже теперь все время жрать хотелось, наверное, жизнь на свежем воздухе в экологически чистой обстановке сказывалась.

После получасового послеобеденного перекура новоприбывший техник-лейтенант Абдуллин взялся за надоевшую всем строевую, а напустивший на себя деловитый вид Лёха уединился в свою бумажную келью. Где и задремал благополучно. Это делать он умел, тут главное, чтобы на морде складок не осталось, а то будет потом неловко. Ну, храпеть тоже нельзя. Впрочем, долгие тренировки отточили мастерство менеджера.

Разбудил его веселый шум — народ радостно что-то орал многоголосо, явно что-то случилось хорошее и требующее присутствия. Подхватив свой карабинчик и бегло приведя себя в порядок, Лёха с самым серьезным выражением лица выскочил на центральную площадку. Там было столпотворение — сбежались все, бывшие в лагере и образовали приличных размеров толпу, потомок даже и удивился, что так людей много оказалось в отряде. В центре толпы наслаждались вниманием и восхищением те, кто пошли за картошкой вместе с Берёзкиным. И что-то на них было навешано много винтовок, как показалось сразу менеджеру.

Тут же комиссар стихийно организовал митинг, посвященный первой победе «нашего славного партизанского отряда над немецко-фашистскими захватчиками», тут же заставил выступить покрасневшего лейтенанта и тот сразу же заговорил не нормальным человеческим языком, а какими-то звонкими, но странными, словно отштампованными заученными фразами, которые простучали по голове потомка горохом. Что именно произошло — Лёха не понял, зато успел пересчитать составленные перед выступавшими винтовки — немецкие карабины, числом девять.

Далее комиссар пообещал сегодня же праздничный ужин, тем более, что картошку тоже привезли и стали выступать совсем уже неинтересные люди — типа поварих, призывавшие бойцов смело громить проклятых ворогов и так далее. Стоявший рядом Середа тоже стал мяться и задумчиво озираться.

— Слушай, а не пойти ли нам помочь товарищам разгрузиться? Или ты хочешь слушать вдохновенные речи работников тыла и кухни? Ну что, попы сдували пыль с икон? — тихонько шепнул на ухо товарищу артиллерист.

— Чево? — не понял Лёха сказанное.