— Преступления европейских колонизаторов были обеспечены научным подходом буржуазной науки и теологии и учитывали нюансы психологии и религии ограбляемых народов. Здесь очень показателен пример Великобритании и ее колонии — Индии. Достаточно вспомнить, например, про казни восставших против колониального империалистического ига прогрессивных сипаев. Вы ведь артиллерист, вероятно, слышали?

— Нет. Из пушек по ним стреляли, что ли? — удивленно ответил Середа.

— Да. Привязывали к стволу орудия спиной и холостым выстрелом разрывали на куски. Известное изобретение англичан. Наш прогрессивный художник Верещагин это отразил в картине «Казнь англичанами сипаев».

— Дикий какой-то метод. Если даже ствол орудия и не поддует, так потом мыть устанешь! — со своей колокольни оценил новацию британцев артиллерист.

— Мало, кто в курсе — для чего была такая казнь придумана, а там тонкая психология. Индусы и мусульмане смерти особенно-то и не боялись. Опиум религии давал им ошибочные дремучие представления о послесмертии. Индус после смерти перевоплощался в другое существо, мусульманин, павший в бою, попадал в их рай к гуриям. Но были нюансы посмертия. Во-первых, и тем и другим надо было, чтобы тело оставалось боле-мене целым (срубленная голова — допускалась, как вариант), а вот разорванное на куски тело не годилось ни для переноса сущности в другое существо, ни для гурий. Во-вторых, посмертные проблемы вызывало нарушение погребального обряда — а тут и индусов и мусульман валили в общую яму (вурдалаки и упыри, в соответствии с отсталыми и косными предрассудками нашего крестьянства — они оттого заводились, когда католика хоронили на православном кладбище или наоборот, к слову). Мало того, захоронения трупа индуса высокой касты вместе с низкокастовыми трупами, обеспечивало еще большие проблемы в посмертии — тут певший соловьем комиссар перевел дух, оглядел орлиным взором слушателей, и продолжил:

— То есть те, кого рвали в клочья холостым зарядом, погибал полностью, телом и душой, и навсегда весь — и вот это было для казнимых и их родственников самым страшным. Полное уничтожение. Абсолютное! В том числе и загробное. Так что нам еще везет, что мы — атеисты.

Тут комиссар глянул на зажатую в руке Середы книжку «Майн кампф» и, по-прежнему скользя по накатанному пути, словно паровоз по рельсам, выдал заученно цитату:

— Я не считаю, что собака на сене имеет какое-либо право на сено, хоть она и долго на нем лежала. Я не признаю за ней такого права. Я не признаю, что великая несправедливость была совершена по отношению к красным индейцам Америки или черным аборигенам Австралии. Я не признаю, что несправедливость была совершена по отношению к этим людям потому что более сильная раса, более чистая раса, более мудрая раса, скажем так, пришла и заняла их место. Конец цитаты. Знаете, кто сказал?

— Гитлер? — попытался угадать Середа.

— Нет. Черчилль. Нынешний руководитель Великобритании. Самой большой колониальной империи в мире, над которой никогда не заходит солнце. Потому сами видете — капиталисты везде одинаковы. И ничего нового вы в этой помойной книжонке не прочтете. Гитлер у англичан хорошо поучился, только вот подвел их в последнюю минуту, за что они на него злы. На наше счастье между империалистами — серьезные экономические противоречия, а за свой кошелек они маму родную на котлеты пустят. Ладно, вижу, что выступить надо будет — решительно кивнул комиссар и отправился готовить речь.

Командир отряда еще раз оглядел трофеи и отправился прямиком на кухню.

— Видать этот пышный натюрморт вдохновил нашего полководца на большой торжественный ужин — сказал Середа, критическим глазом окидывая сгруженное с трофейных телег имущество.

— Ты это о чем? — спросил Семенов.

— Так рисованная картина, где всякое вкусное изображено, называется — величественно снизошел артиллерист.

— А по мне так лучше это в котелке своем наблюдать — возразил боец.

— Чужд ты прекрасному искусству. Хотя думаю, что сегодня будут щи с убоинкой, сейчас всю посуду кухари собирали, чтоб первое-второе приготовить. На второе — картошка с гусятиной будет — облизнулся знаток живописи.

— Да, супчика-то неплохо бы — поддержал его и Лёха, внимательно рассматривавший разложенные у него на ладони вещички, которые не имели никакой ценности, но зачем-то их покойные фрицы в карманах таскали — латунный образок какого-то святого на веревочке, пара непонятных восьмиугольных жетонов с цифрой 12 из темного бакелита (явно что-то вроде увольнительных жетонов), разнокалиберные пуговицы, три связки странных плоских ключей, пара погон с белым кантом, сложенная бумажка с напечатанной на ней молитвой, курительная старая трубка с изгрызенным зубами мундштуком, две квадратные коробочки с присыпкой от потения ног и неожиданно — оловянный солдатик, старательно покрашенный, целящийся, сидя в неудобной позе, из винтовки.

— Выкинь ты это дрянь — не без брезгливости заметил Середа. Потомок, тем не менее, все-таки прибрал к рукам совсем ненужного солдатика. Засунул себе в кармашек. Остальную ерунду, оставшуюся от чужих солдат закинул в кусты, отряхнув потом ладошки.

— Негусто у них барахла оказалось — заметил Семенов.

— Они налегке шли, да и ребятки наши прибрали все ценное, факт — отозвался ефрейтор, укладывавший капустные кочаны в аккуратную пирамидку. Он определенно грустил на тему того, что у легших немцев не было с собой котелков и массы всего, что при нищем партизанском быте очень бы пригодилось в хозяйстве. Впрочем, он видел, как один из команды отличившихся хвастал трофейной складной ложкой перед товарищами. Срамота — даже ложки были не у всех, часть публики себе выстругала из деревянных дощечек жалкое подобие столовых приборов и ими кашу черпали.

— А вообще, братцы, просто санаторий с усиленным питанием — блаженно потянулся Середа.

— Ты о чем? — не понял Семенов.

— О нашей нынешней жизни. Лафа, брат! Лесной свежий воздух, здоровая пища, спокойное житье по расписанию, баня — ну совсем не сравнить с тем, когда нас фрицы по лесу гоняли. А еще и политинформации, лекции на разные темы — точно санаторий. И восьмичасовой рабочий сон! Культура! В футбол бы еще погонять.

— Это не надолго, факт — хмуро покосился Бендеберя.