Шрифт:
— Слышь, Жень…
— …Вот смешные, — сказала Валя. — Мне Витька писал, что сестренка влюбилась в этого студента бородатого. А он в нее — нет.
— Молодость! — сказал Павел Иванович. — Все пройдет.
— Какая молодость? Это дурость! Я тоже шестнадцати лет влюбилась в нашего агронома. Все девки в него влюблялись, ну и я тоже.
Валя наклонилась над дынной ботвой, сорвала дыню.
— Давайте нож!
Сели на огуречную грядку.
«Все пройдет, как с белых яблонь дым…» — вспомнилась есенинская строчка. — И у меня скоро все пройдет, разъедемся, — подумалось ему.
Он взял протянутый Валей ломтик дыни.
— Валя, сколько тебе лет?
— Двадцать шесть.
— Серьезно?
— Да, а что?
— Я думал лет тридцать с лишним.
— Ну что вы?! Когда мне будет тридцать, моему Валерке уже пойдет двенадцатый.
— А мне уже тридцать пять… — вздохнув, сказал Павел Иванович.
Где-то мычали коровы. Позванивал колокольчик. По улице протарахтела телега. Издалека приближалось жужжание мотоцикла. Горький дым обволакивал деревню.
— Павел Иванович! Идите с ребятами в баню, — крикнула Анна Егоровна.
После бани Анна Егоровна поднесла ему кружку домашнего пива. Он удивился самодельной полированной мебели в доме, телевизору, книжной полке, самодельным мягким креслам, с резными подлокотниками, кухне с водопроводом и резным лавкам, тоже отполированным под красное дерево, вокруг раздвижного стола.
Потом, уже затемно, Витька привез отца. Когда тот умылся наскоро и переоделся, Павел Иванович увидел молодого мужчину в сером лавсановом костюме, в белой рубашке, сильно загорелого, светловолосого, с короткой стрижкой. «Ребята обсовременили», — подумал Павел Иванович.
— Степан Петрович, — отрекомендовался хозяин. — Пойдемте покурим, пока на стол собирают.
Павел Иванович согласился.
— Значит, вы вместе отдыхаете с моей дочерью?
— Вместе.
Он провел Павла Ивановича в комнатку с открытым в сад окном, с низкой кушеткой, обитой зеленым, и головой лося на стене, мастерски вырезанной из дерева.
— Ваша работа? — спросил Павел Иванович.
— Моя. Балуюсь вечерами.
— Великолепная голова!
— Ну бросьте! Разве это великолепная? Завтра, если у вас будет желание, я покажу одну вещичку. Может быть, я пристрастен… Но она мне самому нравится…
Павел Иванович понял, что перед ним художник, каких все меньше и меньше на Руси. Ведь резьба по дереву становится такой же диковинкой, как русская тройка.
Позвали к столу.
Ребята приоделись в белые рубашки и настраивали магнитофон. Женя и Валя помогали матери расставлять тарелки. И снова Павел Иванович удивился резному деревянному кувшину на белой скатерти, и пузатому самовару, и льняным салфеткам с петушками в уголках.
Все уселись за стол. Пошли тосты, усиленное потчевание Павла Ивановича, разговоры, танцы. И вот уже кто-то на кого-то шикнул, выключили магнитофон, хозяин запел:
Из-за острова на стрежень, На простор речной волны, И-эх, выплывают расписные Стеньки Разина челны…Поддержала Анна Егоровна, подпели ребята один за другим. Виктор принес гитару, и полилась могучая песня, много раз слышанная Павлом Ивановичем, но тут всколыхнувшая душу ему совсем по-новому. Казалось: несет его не челн по реке, а тройка, степью, по белым снегам-сугробам несет, и он не может остановиться, и бьется сердце, мечется, вырваться хочет…
Потом, за полночь, Павел Иванович вышел на улицу и сел у амбара за поленницу дров.
Где-то совсем рядом свистели сверчки. Было слышно, как ворчали во сне куры. Вздыхала корова. Прошли Яша с Ленькой. Приставили к амбару лестницу и залезли на сеновал. Повозились там.
— Лень, как тебе Витькина сестра?
— Сила!
— А Женька?
— В свояченицы сойдет!
— Она ж по тебе сохнет!
— Пусть сохнет!
— Дурак-человек!
— Она еще десятерых полюбит. У нее же ума нет.
— А у тебя есть?
— Есть.
— Сократ…
Помолчали.
— Лень…
— Что?
— А этот дядя, что с ней приехал, на журавля похож.
— Похож.
— Лень…