Евгений Иванович не очень-то старался выполнять приказ, звонить чаще. Он все щепетильные дела откладывал до прихода Кедрина, зная, что директор решит их легко и быстро. А в больницу звонить — тревожить.

За день Кедрин уставал от разговоров. К вечеру поднималась температура, и дата выписки снова отодвигалась. В такие дни он еще острее понимал, что заводу нужен молодой, хваткий директор, и старался доказать это министру. Суздалев отшучивался, посмеиваясь: «Я ж вот тяну. А ты чего? Женись. Вмиг всю хмарь — как рукой снимет. Чего холостуешь? На меня не смотри. Я старше, да и прирожденный бобыль. Знаешь, я их как-то боюсь, женщин. А у тебя сыновья… Глаз нужен… В общем давай-ка, брат, не чуди. Работай. Завод — не мяч, кому попало не отфутболишь…»

Снова возвращаться к подобному разговору Кедрину не хотелось. Тянул. Работал. И вот сегодня, он знал, что Леонид Платонович будет спрашивать о реконструкции мартеновского цеха — вместо девяти месяцев по графику строители шагнули уже в десятый. Печи стоят, план по стали не выполняется, а конца строительным работам еще не видать. Этот цех министру был дорог, потому что он, будучи директором, радовался тогда со всеми первой плавке этого завода в сорок втором году. Спросит он и о неудавшейся плавке этих дней. Спецмарка. Дорогая. Такую еще никто не варил. Но Кедрин был убежден, что на его заводе сварят такую сталь. Варили же предыдущие.

«А сейчас вот летают кораблики», — весело подумал он, переключая сцепление. Сбросил газ, съехал на обочину, выключил зажигание. Надеясь встретить какую-нибудь заводскую машину, взял шляпу и, оскальзываясь на глине, вышел на дорогу.

Мимо, осторожно ступая в грязь резиновыми ботинками, прошла с полной авоськой яблок молодая женщина. Она оглянулась и проводила его долгим, пристальным взглядом.

У Кедрина сросшиеся темные брови, голубые глаза и смуглое лицо. Ярок румянец, лоб в резких морщинах. Он чуть сутул, медлителен.

«Кто-нибудь из работниц заводоуправления», — подумал он и остановился. Поодаль от дороги по обе стороны вал глины от выкопанных траншей. Строится новый жилой район. Новая улица. Кедрин оглянулся. В конце, у речки, у моста, уже высятся два белых девятиэтажных дома. А еще будет набережная, будет новый мост. И когда-нибудь очистят речку, разобьют пляжи… Вырос город! А жилья все мало. Что же будет через двадцать лет? Кедрин еще раз посмотрел на белый, молодой город и вспомнил, как за мартеновским цехом в кочкарях и болотце гнездились утки и он после смены ходил на охоту, а в копровый цех составами шли искореженные войной танки, машины. Иногда в мульды попадали снаряды и при заправке печей взрывались. А теперь вот ему стало грустно оттого, что кто-то придет после него, начнет достраивать и перестраивать все по-своему, а его уже не будет.

Синим туманом наплывали сумерки. Мимо Кедрина проходили машины, заляпанные раствором. Эти шоферы его не знают. Надо спешить, надо бы остановить какую-нибудь машину.

Стоять надоело. Пошел к беспомощно ткнувшейся в глинистый бугор «Волге». Сзади остановился самосвал.

— Что, дядя, не катится красавица? — спросил шофер. Кедрин повернулся.

— Красавица-то катится, да я не качусь. Будь добр, подкинь до заводоуправления?

— А машина?

— Постоит.

— Ну, садитесь. Только у меня в кабине грязновато.

— Все что ни делается — к лучшему, — сказал он и, закрывая машину, подумал, что свою любимую присказку последнее время все чаще говорит не к месту.

— Точно, — сказал шофер, — поехали. А я вас знаю — Андрюшки Кедрина отец.

— Похож? — спросил он, усаживаясь.

— Точно, — парень засмеялся. — Мы с ним в футбол шпарили. М-молодец, Андрюшка.

В кабине было грязно — валялись какие-то тряпки, кувалда. Зато на чистом ветровом стекле улыбалась с журнальной обложки актриса Доронина.

— Андрей сегодня приезжает. Приходи в гости.

— Да я работаю, — вздохнул парень, — а то пришел бы.

У Кедрина была страсть приглашать в гости. Он не любил тишины в доме. Выручал младший сын — Владька. Он приводил друзей, которые кричали и спорили, крутили пластинки, а то садились в кухне на пол, чистили картошку, а после, сварив, аппетитно ели ее с маслом и селедкой. Владька влюблен в парусные яхты и мотоцикл. В яхты, пожалуй, больше.

— Может, вас до дома подбросить?

— Нет. В заводоуправление. Опаздываю.

Он, конечно, опоздал.

— Тая Николаевна, Москву, — попросил он с порога секретаршу. Тая Николаевна из всех сил старалась понравиться кому-нибудь из начальства. Пока что дело ее было — дрянь. У нее тонкая фигурка, но кривые ноги. Большие голубые глаза, но жидкие, изведенные перекисью волосы. Она их старательно взбивала и накручивала, а они распадались, и видно было розовую кожу. Тая была исполнительна и чересчур добра и этим раздражала Кедрина.