Шон покачал головой, но потом уточнил:

— Ромовую?

— Ты что, нас такому не учили. Это же для детей. Только карамельки и птичье молоко…

До камеры донесся звон и зычный рев.

— Ах ты тварь невещественная!

Затем — быстрое бульканье, снова звон, невнятный крик «Отдай!», звук удара, короткий вопль… и потом забулькало так, будто в конце коридора вдруг образовался водопад. Причем каждый бульк сопровождался звуком вроде «У-м-н-н…».

— Эх! — Рыцарь, махнув рукой, отступил от решетки, и Анита вопросительно поглядела на него.

— Там и вправду тюремщик оказался, — пояснил Шон. — А у него — бутылка. А в бутылке… сама понимаешь. Теперь джинну не до нас…

— Мустафа! — завопила ведьма, не заботясь больше о соблюдении конспирации. — Эй, эй! Ключи принеси нам! Ключи от камер, ты слышишь?! Ты же сейчас опять налакаешься и заснешь, Мустафа, гадина неблагодарная!!!

Когда она замолчала и следом смолкло эхо, воцарилась гробовая тишина — даже бульканья и у-м-н-ающих звуков слышно больше не было.

— Ну вот и все… — констатировал Тремлоу.

— Как же так… Неужели он так быстро? Нет, но ведь… неужели ему так мало надо? — растерянно забормотала ведьма. И замолчала, услышав шаги. Стукнула дверь. Раздались приглушенные голоса. Потом кто-то выругался, а затем послышался такой звук, будто мешок с песком волочили по полу.

Анита отбежала и уселась рядом с Тремлоу под дальней стеной. Они только-только успели, взявшись за руки, принять невинный вид, будто двое влюбленных, которые наслаждаются закатом, сидя на валуне у моря, когда в поле зрения возникла сначала одна фигура — летящая, потом вторая — идущая, а за ней и третья — ползущая, а вернее, волочимая. Первым был падишах — то есть бывший падишах — Оттоман. Его плечи и напоминающий бочку торс крепко охватывали углы красно-оранжевого ковра, который и нес падишаха в метре над полом так, что толстенькие короткие ножки свисали, вяло покачиваясь, будто куриные окорочка. За Оттоманом топал Великий Визирь. Невзирая на путающуюся в ногах длинную седую бороду, он шел очень быстро — поскольку, как поняла Анита, пребывал в том состоянии, в котором находился после богатырской затяжки из кальяна, — но ему несколько мешал спящий Мустафа, которого старик волочил за ошейник.

— Туша мерзкая! Как он сквозь решетку пролез? А вы двое видели? Что вы тут делаете? А, вы же здесь сидите! Так, ключ, где ключ, ключ где… И тюремщику нос расквасил. Свинья джиннья! Всех вас — в вулкан, чтоб спеклись там, ненавижу ваше племя, о, почему судьба взвалила на мои плечи эту непосильную ношу, почему я вынужден ежечасно руководить могучей империей, править тысячами подданных, отдавать приказы, выслушивать лесть лизоблюдов, за что мне это наказание в виде огромного дворца, золота, шелков, всей этой роскоши и прекрасных дев с опахалами…

— Эль Карани, не забывай, империей правлю я… — тонким голоском произнес Оттоман, повиснув перед решеткой и разглядывая узников.

— О, я ни на мгновение не забываю про это, ваша солнцеликость! Презренный слуга ваш лишь хочет указать на то, что вы вашей сияющей сущностью озаряете бесконечные просторы империи, самим своим существованием поддерживаете в ней порядок и процветание, гнилостному же червю, чьей недостойной речи вы вынуждены сейчас внимать, пришлось взвалить на себя выполнение всяких мелких, хоть и бесчисленных обязанностей, так сказать, всяких частных делишек, не стоящих внимания вашего луноподобия… — Говоря все это, Визирь ключом, висящим и вправду на большом железном кольце, отпер решетку напротив, ногой впихнул внутрь дрыхнущего Мустафу, закрыл решетку и повернул ключ.

Затем оба поглядели на узников.

— Так ведь теперь уже Помпончик это… озаряет своей сущностью империю, — сказала Анита. — Он ведь теперь солнцеподбный, а не ты?

Красное заплывшее лицо падишаха и узкое серое личико эль Карани обратились друг к другу, после чего оба расхохотались — Оттоман радостно захихикал, помахивая ручками, а старик засмеялся сухим, как песок пустыни, неприятным голосом.

— Эх, дева… — снисходительно произнес Великий Визирь, отсмеявшись. — Ничего-то ты не понимаешь… Да и что с вас, дев, возьмешь, кроме… А? — Он игриво пнул острым локотком в мягкий бок падишаха, но тот, содрогающийся от смеха, как воздушный шар в бурю, даже не заметил этого. — Луноподобный Помпончик, без сомнения, падишах…

— До сегодняшнего утра, — заключил Оттоман счастливым голосом.

— Вот-вот, — кивнул эль Карани. — Его луноподобность, как обычно, прав. А что, может, рассказать им… а, солнцеликость, рассказать, рассказать, да?

— А и расскажи, — согласился Оттоман. — Расскажи, презренная букашка, все одно им в скором времени того… — Он провел розовым пальцем-сосиской по своей шее толщиной с баобаб. — Как говорят у нас на Востоке, шайтан настанет.

— Ну вот… — начал Великий Визирь, ничуть не обидевшийся на «букашку». — Поскольку вам двоим жить осталось около двух часов…

— А времени сколько сейчас? — спросил Тремлоу.

— Не перебивай меня! — взвизгнул эль Карани так, что падишах даже слегка закачался в воздухе. — Четыре часа утра сейчас, а ты не перебивай! Сейчас как удавлю обоих бородою! — Он собрал в кулак часть своей седой мочалы и потряс ею. — Четыре часа утра, а я, несчастный, не сплю, а влачу тяжкое бремя… О чем я… Да! Так вот, коль скоро солнцеликость разрешили мне поведать наистрожайшую тайну империи, я расскажу, чтобы получить извращенное удовольствие оттого, что тайну сию узнают те, кто никому не сможет разболтать ее и вскорости отправится в гости к шайтану. Бейхан Султани, мамаша вашего дружка-оборотня, была в гареме старого падишаха Селима, папаши нашего теперешнего солнцеликого, любимой женой, потому что могла принимать обличья всяких прекрасных женщин, транс… трансф… трансформировать тело, выполняя любые падишахские сексуальные капризы. От их любви родился оборотень, но у него был брат от другой, чуть менее любимой жены падишаха, и оборотня в детстве постоянно пытались ликвидировать подосланные второй женой убийцы…