— Ну и что? — спросила Генриетта. — Какое отношение все это имеет ко мне?

— Ум, действующий против нас — творческий ум, мадемуазель.

— Понятно. Вот где я пригодилась.

Она замолчала, горько стиснув зубы. Из кармашка жакета она достала карандаш и, хмурясь, стала рассеянно набрасывать на выкрашенной в белое скамье фантастическое дерево. Пуаро наблюдал за ней. Что-то смутно зашевелилось в его памяти: вот он стоит в гостиной «Пещеры» в день убийства, глядя на столбики очков партии в бридж; а вот — на завтра утром, в павильоне, стоит около расписного столика и спрашивает Гаджена…

— То же самое вы нарисовали и на таблице для бриджа, — говорит он.

— Да, — Генриетта, кажется, только сейчас осознала, что она делает. — Это «Игдразиль», господин Пуаро.

— Откуда это название?

Она объяснила происхождение дерева.

— Значит, если вы что-то машинально рисуете, думая совсем о другом, у вас всегда получается Игдразиль?

— Да. А вообще рисовать что-то, об этом даже не думая — странная вещь, не так ли?

— Здесь, на скамье, над очками субботней партии в бридж, в павильоне воскресным утром…

Рука с карандашом напряглась и замерла, а ее обладательница сказала беззаботным тоном позабавленной собеседницы:

— В павильоне?

— Да, на круглом металлическом столе.

— А, тогда, наверное, днем в субботу.

— Днем в субботу рисунка не было. Когда в воскресенье Гаджен уносил стаканы из павильона — а это было в полдень — на столе ничего не было. Я спрашивал его, и он ответил совершенно определенно.

— Значит, это было…, — она мгновенно поразмыслила, — ну конечно, в воскресенье, во второй половине дня.

Все еще приятно улыбаясь, Эркюль Пуаро покачал головой.

— Думаю, что нет. Люди Грейнджа все время были у бассейна, фотографируя тело, извлекая из воды револьвер и так далее. Они ушли в сумерках. Если бы кто-то входил в павильон, они бы видели.

Подбирая слова, Генриетта сказала:

— Теперь я вспомнила. Я пришла туда довольно поздно. Уже вечером, после обеда.

— В темноте рисовать невозможно, мисс Савернек! — Голос Пуаро стал резок. — Уж не хотите ли вы мне рассказать, что ходили в павильон ночью и там стояли в задумчивости у стола, набрасывая дерево, но не имея возможности видеть, что вы делаете?

— Я говорю вам правду, — мягко сказала Генриетта. — То, что вы не верите — естественно. У вас свое представление о правде. Какое, кстати?

— Я полагаю, что вы были в павильоне в воскресенье после полудня, когда Гаджен уже унес стаканы; что вы стояли у стола, наблюдая за кем-то либо ожидая кого-то, и, машинально достав карандаш, набросали свое дерево, не вполне сознавая, что вы делаете.

— Меня не было в павильоне в это время. Я сначала недолго была на терассе, потом взяла садовую корзину и пошла к грядкам с георгинами. Я обрезала головки цветов, а кроме того подвязала несколько полегших астр. Оттуда, ровно в час, я пошла к бассейну. Все это я уже сообщала инспектору Грейнджу. Я не приближалась к бассейну в предполагаемое время убийства.

— Так рассказываете вы. Но Игдразиль свидетельствует против.

— Вы были там и вы стреляли в доктора Кристоу, или вы были там и видели убийцу. Либо же кто-то, кому известна ваша привычка, намеренно нарисовал дерево, дабы бросить подозрение на вас.

Генриетта встала и, вскинув голову, повернулась к Пуаро.

— Вы все еще думаете, что стреляла я. Вы думаете также, будто можете это доказать. Тогда слушайте, что я скажу: вам никогда не доказать этого. Никогда!

— Вы так считаете?

— Вам никогда не доказать, — повторила Генриетта и, повернувшись, стала спускаться по извилистой тропинке, сбегающей к плавательному бассейну.

Грейндж зашел в «Пристанище» выпить с Эркюлем Пуаро чашку чая. Чай был таков, как он и опасался — весьма слабый и к тому же китайский. «Эти иностранцы, — подумал Грейндж, — не имеют представления, как следует заваривать чай. И научить их невозможно». Но он был даже рад. Инспектор был на той ступени пессимизма, когда очередная неприятность уже способна принести своего рода мрачное удовлетворение.

— Отсрочка истекает послезавтра, а чего мы достигли? Ничего. Что за черт, должен же этот револьвер где-то быть! Беда с этой местностью — сплошной лес! Чтобы прочесать его как следует, нужна целая армия. Иголка в стоге сена. Он может быть где угодно. Причем нельзя не считаться с тем, что мы можем вообще никогда его не найти.

— Вы его найдете, — доверительно сообщил Пуаро.

— А может, и нет. Просто сил не хватит.

— Вы найдете его, рано или поздно. И, я думаю, скорее рано, чем поздно. Еще чаю?