Суки!

Поезд остановился, и я вышел на перрон размяться. Перроном это можно было назвать лишь условно. Просто очень длинная автобусная остановка, и не более того. В последний раз я был здесь несколько лет назад, когда нас зачем-то выгнали из "столыпина" и построили перед вагоном, окружив цириками и собачками. И я от нечего делать стал разглядывать обстановочку.

С тех пор ничего не изменилось.

Та же водокачка, тот же пивной ларек. Представляете - пивной ларек, как при Брежневе! Вон там с сортировочной горки так же, как и тогда, медленно катится вагончик, а там - те же станционные постройки, все так же. И собака. Рыжий старый пес с разорванным надвое ухом. Точно! И он тогда здесь был. Я узнал его по уху, разрезанному ровно вдоль, словно ножницами. Жив еще, собачий сын! Ходит по "перрону", водит жалом, пожрать ищет. А раз ходит еще, значит, есть ему тут хавка. Удачи тебе, дворняга, подумал я и полез обратно в вагон. Что-то мне тоскливо стало от вида этой долбаной Микуни. А удачи мне самому сейчас побольше надо бы… Удачи, фортуны, фарта, называй как хочешь, но главное, чтобы кости легли удачно. Не мои, конечно, кости, вот этого не надо!

Залезая на полку, я чертыхнулся, вспомнив, что опять забыл купить какое-нибудь чтиво. А может, так и лучше. Мне сейчас не читать надо, а думать. И думать есть о чем.

Ну, например - Арцыбашев.

Я притаранил из банка четыреста тысяч долларов. А он и глазом не моргнул. И не позарился на них. Интересно, правда? Ему важнее оказалось, чтобы я своей жопой рисковал и доставал для него нужную ему информацию. Понятненько.

А теперь сложим два и два и получим - что? А получим то, что на хрена ему эти четыреста тысяч, если у него где-то миллионы корячатся! Да, именно так. И не иначе. Иначе просто быть не может. Вот тогда я его на этом и обую. Ох как обую! В голубые лапти с люрексом.

А для красоты получит он еще от меня медаль свинцовую в стальной оболочке. И Наташе этой, которая меня подцепила и сдала в очередной раз, подарочек найдется. И еще есть людишки, по которым плачет суд мой правый. Есть еще долги горячие…

Но - потом. Сейчас дело, а как сделаю, то первым Арцыбашев ляжет. И не пригодятся ему миллионы, за которыми он меня, как собачонку на привязи, посылает. А то, что там именно миллионы, - точняк. Иначе и быть не может. Ну что ж, тогда посмотрим, в какой они упаковочке. Интересно, Санек об этом знает? Скорее всего - нет. Арцыбашев использует его вслепую. А использовав… Да, Санек, недолго тебе жить осталось.

Я посмотрел на Санька. Он опять дрых.

А мне, интересно, сколько жизни намерил Арцыбашев после того, как я найду для него Студня?

Да нисколько. Убьет тут же.

И ни о каком возвращении рюкзака с общаком речи быть не может. Ему, паскуде, нет до этого дела. Да только не знает он, с кем связался. А может, и знает. Наверняка знает. Во всяком случае, нужно держать ухо востро.

Я повернулся к стенке, натянул на ноги одеяло и скоро уснул.

Короче, ехали мы, ехали и наконец приехали.

Ухта.

Вылезли на перрон, огляделись и пошли в буфет привокзальный. Прежде чем садиться на ижменский автобус, нужно было затариться куревом и пепси-колой.

Народ тем временем рассосался, и на привокзальной площади не осталось почти никого. Напротив остановки, где дожидались автобуса несколько мужиков в потертых телогрейках и кирзачах, стояла одноэтажная хибара с надписью "Продукты 24". Дверь была открыта, и рядом с ней на ящике сидел синий ханыга, а рядом с ним - собака, которая положила голову к нему на колени. Я всегда удивлялся тому, как собаки дружат с бомжами и алкоголиками. Наверное, чувствуют родственные бесприютные души. Мы пересекли пыльную площадь, которую и площадью-то назвать было нельзя, так, заасфальтированная поляна, и вошли в лавку.

Лавка была наполнена запахами, знакомыми с детства.

В ней царил смешанный аромат растаявших ирисок, гвоздей в заводской смазке, хлеба, селедки, хозяйственного мыла. Наверное, так пахнут все деревенские лавки на свете, подумал я, и подошел к прилавку. Санек тут же заказал две двухлитровые бомбы пепси-колы и четыре пачки "Явы", а я взял большую бутылку минералки и блок красного "Мальборо".

Выйдя из магазинчика, мы увидели разворачивающийся на площади "пазик", на котором кривыми буквами было написано "Ухта-Ижма". Автобус, подняв тучу пыли, остановился напротив ожидавших его мужиков, и его двери со скрипом сложились. Мужики полезли внутрь, а тут и мы с Саньком подоспели. Заплатив водиле за проезд, мы забрались на заднее сиденье и закурили, потому что местные мужики подали нам пример. Видимо, в этом маршруте курить не возбранялось.

А на заднее сиденье мы уселись потому, что я не люблю, чтобы кто-нибудь торчал за спиной. Когда-то мне было все равно, но теперь, после всех приключений, которые еще не кончились, а наоборот, заворачиваются все круче, у меня появилась хорошая и полезная привычка устраиваться так, чтобы сечь всю поляну. И чтобы за спиной никого не было. Вот так.

Старый автобус выматывал нам кишки несколько часов, мужики вылезли раньше, и теперь, кроме водилы, в автобусе были только я и Санек.

Наконец водила провозгласил хриплым голосом:

–  Ижма! Конечная остановка. Колымага остановилась, двери со скрипом открылись, и мы вывалились на свежий воздух. "Пазик" развернулся и укатил, и настала тишина. На улицах поселка было пустынно.

До зоны нужно было идти пехом несколько километров, но я не имел ничего против такой прогулки, потому что мне нужно было собраться с мыслями. Когда мы вышли из поселка, я резко свернул с дороги, и Санек окликнул меня:

–  Эй, Костя (а для него я был Костей), далеко собрался?

–  Сойди с дороги и не маячь, - резко ответил я, - пойдем лесом. Незачем привлекать к себе внимание. Мы сюда не на прогулку приехали.