–  Скажи нам парень, кто ты?
– спросил тот, который у них, по всей видимости, был самый главный.

–  А вы кто такие?
– спросил я.

–  Не ершись, парень… Не в твоих интересах ершиться, - примирительным тоном сказал главный, - нам одно ясно, что ты не местный и что ты не федерал.

–  А вы-то кто?
– настаивал я на своем.
– Зачем мне вам исповедоваться, если я не знаю, кто вы такие?

–  Мы тоже не местные, - ответил старший, - только мы с другой стороны.

–  Это в смысле - с той стороны кордона?
– предположил я.

–  Допустим, ты прав, что нам надо определиться в отношениях, - ответил старший, - потому что у нас с тобой, возможно, будут общие цели и интересы.

–  А откуда вы знаете, какие у меня цели?

–  Да уж предполагаем, - ответил старший, - поскольку у девицы твоей одна забавная цацка на пальце оказалась.

Мы оба надолго замолчали, каждый обдумывая свое.

–  Она живая?
– спросил я.

–  Была бы мертвая - мы бы ее там на полу в туалете оставили рядом с той русской проституткой…

–  И где она?
– спросил я, не на шутку разволновавшись.

–  Увидишь, - ответил главный, - будешь правильно себя вести - скоро ее увидишь…

–  А тебя увижу?
– спросил я, придав голосу оттенок горькой иронии.

–  В смысле?
– переспросил главный.

–  В смысле, мешок-то с головы сняли бы… - пробурчал я.

–  Ладно, - согласился главный и быстро заговорил на каком-то восточном диалекте.

Нукеры из свиты главного засуетились, и я ощутил на спине прикосновение дамасской или золингеновской стали, от которого по телу пробежал леденящий холод.

Я напрягся, но лезвие скользнуло по позвоночнику вниз и, юркнув между стиснутых скотчем запястий, резануло по сковывавшему меня полиэтилену.

–  Теперь повязку можешь снять, - сказал главный.

Я размял затекшие руки и сдернул тряпку с головы.

Непривычно яркий свет ослепил меня, я зажмурился, но глаза быстро адаптировались, и я огляделся.

Я находился в комнате без окон, устланной коврами и даже украшенной старинным восточным оружием - кривыми саблями, какие я видел в американских кино про Синдбада-морехода и Багдадского вора, кинжалами в серебряных ножнах и старинными охотничьими ружьями с инкрустированными прикладами.

Напротив меня на широкой, устланной ковром софе сидел человек в светло-серой папахе из тончайшего каракуля. Лицо его обрамляла начинающая уже седеть борода. Верхняя же губа человека, по какой-то их непонятной мне восточной моде, была гладко выбрита.

–  Зови меня Кемалем, - представился тот, которого по голосу я принимал за главного.

–  А меня зови Знахарем, - отрекомендовался я.

–  Ну что ж, познакомились для начала и пойдем дальше, - удовлетворенно сказал Кемаль, нежно огладив бороду, - а теперь скажи, дорогой Знахарь, зачем ты приехал сюда в Душанбе и, самое главное, не забудь мне при этом рассказать, почему на твоей женщине было вот это кольцо?

И Кемаль, словно фокусник, махнул рукой в воздухе и, раскрыв ладонь, показал мне знакомое произведение ювелирного искусства, которое еще сегодня вечером носила на пальце моя Настя.

Возникла пауза. Откровенно говоря, я не знал, что мне делать дальше. Говорить? А что говорить? Правду?

Но что тогда будет со мной и с Настей?

Ведь я не знаю, кто эти люди и что им от меня надо?

–  Я тебе помогу, - сказал Кемаль, глядя на меня тонким прищуром своих почти европейских глаз, - но и ты должен понять, что молчание или неправда, которую ты мне скажешь, только убьют твою девушку и тебя самого.

Кемаль щелкнул пальцами, давая какой-то знак своим нукерам.

–  Начнем с того, что я - Кемаль, пуштунский воин, который воевал с вами, русскими, когда была большая война, и теперь, когда русские ушли, я продолжаю воевать с таджиками. И пока был жив Ахмад-Шах Масуд, я воевал с Шах Масудом. Теперь я воюю с Тохтамбаш-баши и с теми русскими, которые ему помогают. Я воевал всю свою жизнь. Война стала моим, как теперь любят говорить, - бизнесом…

Нукеры подали зеленый чай в тонких пиалах, подали и Кемалю и мне. Чай был замечательный, я никогда не пил такого.

Кемаль продолжил:

–  И дело в том, что русские несколько раз пытались мешать моему бизнесу…

–  Потому что твой бизнес - это наркотики?
– перебил я.

–  Да, мой бизнес - героин, опий, морфий и все производные от опийного мака, что произрастает на моей родине, и я не считаю это безнравственным, в отличие от русских лицемеров.

–  Только не говори этого мне, - возразил я, - я ведь врач, и я знаю, какую беду несут наркотики…

–  Я не считаю этот бизнес безнравственным, дорогой Знахарь, - повторил Кемаль, - хотя бы потому, что твоя страна - Советский Союз - десять лет избивала мою страну, лишив ее экономику другого шанса, кроме как растить и продавать мак. Наши крестьяне-афганцы, благодаря вам - русским шурави, которые десять лет бомбили наши села, теперь только тем и живут, что растят и продают мак… И этот героин, что я делаю из выращенного моим народом мака, он как заслуженная кара вам, русским…