И эта роса, столь благотворно действующая на растения и цветы, оказала явно столь же эффективное действие на живой организм, как и на растительность, поскольку едва на землю начали падать ее первые капли, как граф Эрколано*** чихнул, словно человек, подхвативший насморк.

Спустя пять минут он зашевелился, приподнял, потом снова уронил голову. Потом снова приподнял и снова уронил ее на землю. После трех-четырех безуспешных попыток ему все же удалось привести в норму свой вестибулярный аппарат.

Некоторое время он просидел неподвижно, как человек, старающийся собраться с мыслями. Затем он порылся в карманах и грязно выругался.

Было видно, что к нему вернулась память.

А память подсказала ему, что он оказался на дне пропасти.

Эта пропасть была зияющим и пустым карманом, в котором некоторое время лежали пятьсот тысяч франков. Другими словами, двадцать пять тысяч ливров ренты.

Но поскольку граф Эрколано*** был великим философом, он немедленно подумал, что какой бы огромной ни была его потеря, он едва не потерял нечто еще большее вместе с этими самыми пятьюстами тысячами франков. Нечто более драгоценное – свою жизнь.

Да, у него оставалось еще здоровье. Правда, несколько подорванное, но еще достаточно крепкое.

В том, что он остался жив, он убедился сразу же после того, как с наслаждением втянул в себя свежий утренний воздух и принялся глубоко дышать как человек, который долгое время был лишен этой радости. Затем он начал вертеть головой, как, наверное, сделал бы человек, сначала решивший повеситься, но потом разорвавший веревку, на которой он висел. И наконец, вытерев лицо рукавом своего длиннополого сюртука, он поднялся, покачиваясь, недоуменно огляделся, кашлянул, почувствовав боль в груди, покачал головой, словно бы говоря, что не скоро ему удастся оправиться от совершенного на него нападения, надвинул шляпу на глаза и, не глядя ни вперед, ни назад, ни направо, ни налево, как он делал это, придя сюда, со всех ног помчался прочь, благодаря Бога за то, что тот оставил ему жизнь, которой он еще сможет найти столь достойное применение для того, чтобы обеспечить свое личное счастье и счастье ближнего.

А теперь мы считаем, что оскорбили бы проницательность наших читателей, если бы хоть на секунду усомнились в том, что они уже узнали в любителе живописи, пришедшем в дом к Петрюсу и представившемся его крестным отцом под именем капитана Берто «Влезь на ванты», в графе Эрколано***, в шантажисте, в авантюристе, в вымогателе, которого оглушил Жан Бычок, нашего старого знакомца, человека, который, к огромной радости Петрюса, прогуливался в постный вторник по эспланаде Обсерватории, нацепив накладной нос длиной в три или четыре дюйма, по имени Жибасье, который, используя доверительные отношения, сложившиеся у него с господином Жакалем, и свое положение при нем, считал себя вправе пускаться время от времени в некоторые очень смелые, но весьма прибыльные приключения.

Утром, на другой день после описанных нами событий, часов около шести, Сальватор переступил порог низкой двери дома на улице Грязи, где Жан Торо проживал вместе со своей подружкой мадемуазель Фифиной.

Задолго до того, как он поднялся на пятый этаж, где находилась квартира плотника, Сальватор услышал шум скандала, который ему, как мы помним, уже не раз доводилось слышать. А особенно в тот день, когда он пришел попросить Бартелеми Лелона поехать с ним в замок Вири.

Мадемуазель Фифина изрыгала пронзительным голосом на плотника свой обычный набор ругательств. Гигант в ответ гремел, словно Полифем, заставший Асиса и Галатею.

Однако, как мы сейчас увидим, на сей раз дело было не в любви.

Сальватор громко постучал в дверь.

Дверь открыла мадемуазель Фифина. Волосы ее были всклокочены, глаза готовы были выскочить из орбит, платье соскочило с плеч. Вся она была растрепанная, красная от гнева, тяжело дышала.

– А, черт! Неужели я не могу хотя бы раз прийти сюда и не быть свидетелем ваших ссор? – сказал Сальватор, сурово посмотрев на любовницу плотника.

– В этом виноват он! – сказала девица.

– Да она просто побирушка! – вскричал Жан Бычок, подскакивая к мадемуазель Фифине и поднимая над ее головой кулак, чтобы унять.

– Ну-ну! Хватит! – сказал Сальватор наполовину с улыбкой, наполовину со строгостью в голосе. – Еще слишком рано для того, чтобы бить женщину, Жан Бычок. И то, что ты пьян, тебя не оправдывает.

– На сей раз, мсье Сальватор, – взревел плотник, – я не могу вас послушаться! Вот уже целый час у меня чешутся руки, я решительно должен ей врезать.

Смотреть на Жана Торо было просто страшно: он дышал так громко, словно работали меха в кузнице, бледные губы его дрожали, он сжимал их изо всех сил. Безумно вращавшиеся глаза были налиты кровью и метали молнии.

Мадемуазель Фифина, уже давно привыкшая видеть гиганта в ярости, почувствовала, как кровь застыла у нее в жилах. Она поняла, что ей сейчас придется несладко, если только комиссионер не вмешается энергично и немедленно. Поэтому она бросилась к нему, обхватила его своими длинными руками, посмотрела на него полными страха глазами и сказала: