В чем-то Литман был, безусловно, прав, и я кое в чем был с ним солидарен. В частности, информация из посольства „советского блока“ поступала, в основном, через „Мека“, и не стоила не то что половины, но даже четверти затраченных на нее денег. Среди агентов ЦРУ в руководстве местной оппозиции, как нам было известно от „Атоса“, были агенты французских спецслужб, иначе говоря, двойники, и их и в самом деле следовало хорошенько проверить, прежде чем брать на веру то, что они сообщали. Ну а многие операции ЦРУ в сопредельной стране, в том числе и те, что планировал „Ринго“, находились под контролем местной и кубинской контрразведки, и потому их эффективность вряд ли могла быть такой, на какую рассчитывало ЦРУ. Так что опять плакали денежки американских налогоплательщиков!

Но „Ринго“ всего этого, разумеется, не знал, а потому, услышав от Литмана такую нелестную оценку своей работы, сорвался и вступил с ним в полемику. Ну, а полемизировать с начальством, как говорят африканцы, все равно, что любить льва: удовольствия никакого, а страху — не приведи Господь!

Эта стычка, как и следовало ожидать, не осталась без последствий и пагубно отразилась на моральном состоянии „Ринго“. Вскоре мы зафиксировали резкую перемену в его настроении и отношении к работе. Анализ его последующего поведения показал, что в результате возникших разногласий с Литманом он впал в депрессию, снова занялся самоедством, в очередной раз стал переоценивать свои жизненные и профессиональные принципы.

Во время его очередной поездки в сопредельную страну „Рокки“ снова порылся в потайном шкафчике и извлек оттуда свежие странички из его дневника. Это был настоящий крик души!

„Артур“, продолжавший наблюдение за конспиративной квартирой, подметил, что „Ринго“ стал небрежно подходить к подготовке и проведению встреч со своими агентами и пренебрегать требованиями конспирации, чего ранее за ним не наблюдалось. Так, теперь „Ринго“ позволял себе являться на конспиративную квартиру всего за несколько минут до намеченной встречи, а выходить из нее буквально вслед за агентом, когда он еще не успел удалиться на безопасное расстояние. Несколько раз он вообще запоздал, и агенты ожидали его возле дома.

Слуховой контроль показал, что „Ринго“ стал с нескрываемым презрением относиться к некоторым агентам, особенно из представителей прогрессивных организаций, перестал ценить их сотрудничество с американской разведкой. Было очевидно, что „Ринго“ деградирует как разведчик, потому что нет для сотрудника спецслужбы ничего более недостойного, чем неуважение к агенту, кем бы он ни был и чем бы ни занимался.

Однажды вечером, когда „Ринго“ на конспиративной квартире ожидал одного из своих агентов, а Базиленко настроил аппаратуру, чтобы записывать их разговор, раздался телефонный звонок. Уже после первых фраз Базиленко догадался, что звонит жена „Ринго“, находящаяся в Соединенных Штатах. Базиленко, естественно, не мог слышать ее слов, но по репликам „Ринго“ было ясно, что она готовится вместе с дочерями приехать в страну и спрашивает у мужа совета.

— Отмени поездку, — внезапно посоветовал „Ринго“. — Возможно, скоро я сам вернусь в Штаты.

Видимо, его жена не сразу ухватила смысл того, что сказал „Ринго“, и задала ему какой-то вопрос, на который он с явным раздражением ответил:

— Обстоятельства складываются таким образом, что мне, очевидно, придется уволиться из компании. Поговори с Фредом, пусть поищет мне подходящую работу. И пока мне больше не звони!

Когда Базиленко привез кассету в резидентуру и я прослушал запись этого разговора, меня бросило в пот, хотя в кабинете постоянно поддерживалась температура, не превышавшая двадцати градусов. И было от чего! Из разговора со всей очевидностью следовало, что „Ринго“ собирается увольняться и подыскивает себе другую работу. Увольняться, разумеется, не из „Тексако“, как мог бы подумать неискушенный в тонкостях профессионального сленга человек, а из ЦРУ, потому что словом „компания“ американские разведчики называют именно свое ведомство!

В какую-то минуту я почувствовал себя как борец, поставивший своего соперника на „мост“, или боксер, загнавший соперника в угол ринга: осталась какая-то мелочь — дожать или добить, и вдруг тебя слепит вспышка блица или отвлекает какой-то звук в зале, ты на мгновение замешкался, и этого мгновения оказалось достаточно, чтобы соперник ушел с „моста“, выскользнул у тебя под рукой из угла ринга, и все приходится начинать сначала! Но времени уже нет! Звучит гонг, и поединок заканчивается твоим поражением. А ведь победа была так близка!

Ночью я в очередной раз долго не мог уснуть, снова и снова обдумывая столь неожиданный поворот в разработке „Ринго“ и пытаясь найти оптимальное решение. А когда на короткое время засыпал, мне начинали сниться всякие кошмары, я метался и вскрикивал, пугая Татьяну и не давая ей спать.

Наутро я с чугунной головой явился в резидентуру и сообщил в Центр о намерении „Ринго“ порвать с ЦРУ, заведомо зная, какой на это последует ответ.

На четвертый день в резидентуру поступила пространная шифртелеграмма. Сначала, как это было принято, Центр подвел итоги нашей деятельности с того момента, как „Ринго“ оказался в поле зрения резидентуры. При этом Центр отметил „большую и многообразную работу“, эффективное использование агентуры и оперативно-технических средств», в результате чего удалось «вскрыть и задокументировать», «накопить значительный объем информации», «достаточно полно раскрыть морально-психологический облик объекта» и пр.

Это была стандартная преамбула, после которой обычно следовали замечания, советы и конкретные рекомендации по дальнейшему ведению разработки. Я, как говорится, по диагонали прочитал первые две страницы, притормозив на том абзаце, с которого начиналась основная суть:

«В связи с полученными сведениями о том, что „Ринго“ обдумывает возможность уволиться из ЦРУ, мы считаем целесообразным немедленно приступить к подготовке вербовочной беседы, чтобы успеть провести ее до того, как он реализует свои намерения.