— Ты давно не ел?

Он мрачно усмехнулся.

— Не помню.

Она с трудом поднялась.

— Пойдем со мной. Я дам тебе чего-нибудь поесть.

— Я не голоден.

— Зато я голодна. Пойдем со мной, поговорим о том, зачем ты сюда пришел.

— Мило с твоей стороны, но я с сожалением вынужден отказаться.

— Я вижу, твое горе велико. — Ее темные глаза буквально сверлили его. — Это потому, что Хадассы больше нет?

Марк снова встал.

— Слишком много ты хочешь знать.

Старуха оперлась на свою клюку и посмотрела на него.

— А что ты сделаешь? Выкинешь старую клячу на улицу? — Она чуть улыбнулась, видя его смущение. — Я уже слишком стара и ничего не боюсь. — Она слегка стукнула клюкой, и это напомнило Марку о том маленьком пастушке, которого он встретил в горах. — Пойдем со мной, римлянин, я расскажу тебе все, что помню о Хадассе.

Марк понимал, что эта женщина пришла к нему не случайно.

— Ты хорошо ее знала?

Женщина с трудом дошла до двери и остановилась на пороге. Солнечный свет бил ей в спину, поэтому Марк не мог видеть выражения ее лица.

— Я знала ее с самого ее рождения и до того дня, как она вместе с семьей отправилась в Иерусалим на Пасху. — Сказав это, женщина вышла на улицу.

Марк вышел вслед за ней и пошел, стараясь соизмерять свои шаги с ее походкой. Пройдя по улице вниз и миновав несколько домов, они остановились, и женщина вошла в дом, выглядевший почти таким же, как и тот, который они только что покинули. Марк стоял в открытых дверях и оглядывал помещение. Все в доме было чисто и аккуратно.

— Входи, — сказала ему женщина.

— Если я войду, твой дом будет осквернен.

Она удивленно засмеялась.

— Ты что же, знаешь наши законы?

— Да, немного, — мрачно ответил он.

— Если наш Господь ел с мытарями и блудницами, то, я думаю, он мог бы есть и с римлянином. — Старуха указала ему на стул. — Садись. — Марк вошел и сел. Вдыхая аромат готовящейся пищи, он почувствовал, что действительно голоден. Хозяйка придвинула ему чашу с финиками. — На, возьми, сколько хочешь. — Марк молчал и с интересом смотрел на нее. Она ведь приготовила все заранее.

Остановившись перед горящими углями, она зачерпнула ковшом густую кашу, положила ее в деревянную миску и поставила перед Марком. Порцию поменьше она положила себе, после чего села напротив своего гостя. Затем она придвинула Марку корзину и достала оттуда пресный хлеб.

— Ты сказала, что расскажешь мне о Хадассе.

— Сначала поешь.

Улыбнувшись одними губами, Марк разломил хлеб и обмакнул кусок в кашу. Попробовав один раз, он полностью предался своему чувству голода. Хозяйка наполнила глиняную чашу вином и подала ему. Когда сосуд с кашей опустел, она наполнила его снова и стала смотреть, как Марк ест.

— Ты постился или просто долго не ел?

— Ни то, ни другое.

Женщина доела свою порцию. Заметив, что его чашка снова опустела, старуха слегка приподняла брови.

— Еще? У меня ее много.

Марк покачал головой, потом тихо усмехнулся чему-то своему.

— Спасибо, — только и сказал он.

Старуха поставила чашки одну в другую и убрала их. Тяжело встав, она прошла через комнату и, опустившись на старые, изношенные подушки, издала вздох облегчения.

— Меня зовут Дебора, — она посмотрела на него выжидающим взглядом.

— Марк Люциан Валериан.

— У Хадассы был старший брат, его тоже звали Марк. Анания стал учить его гончарному ремеслу с самого детства, но потом сказал, что у него настоящий талант. Анания считал себя простым гончаром. Марк был художником. — Старуха кивнула в сторону полки, вделанной в глиняную стену. — Вон ту вазу он сделал, когда ему было двенадцать лет.

Марк посмотрел и увидел, что эта работа ничуть не хуже всего того, что он видел в Риме.

— А когда они отправились в Иерусалим, Марку было пятнадцать лет.

Марк смотрел на вазу, и его не покидало чувство печали. Если уже в двенадцать лет этот мальчик подавал такие надежды, каких бы успехов он достиг, если бы остался жив?

— Как жаль, что он погиб совсем юным.

— Жаль для нас. А для него это благословение.

Марк мрачно посмотрел на нее.

— Ты называешь смерть благословением?

— Марк с Господом, вместе с матерью, отцом и сестрами.

Сердце Марка пронзила стрела боли.

— Неужели ты думаешь, что, если Хадассу львы на арене растерзали на куски, — это благословение? Неужели это благословение, если в тот момент, когда она умирала, люди вокруг веселились, бесновались? — И среди них была его, Марка, родная сестра.