– А на кого же? На меня? Или, может, это мне в постель подсунули руническую кость с проклятьем, или меня пытались обвинить, будто я испортил конунгову дочку? Или это я мешаю будущему ребенку наложницы стать конунгом?

Кетиль был прав, и Гунхильда содрогнулась. Хлода не оставила попыток от нее избавиться, а сейчас, пока Харальда нет дома и она сама себе госпожа, у нее развязаны руки.

Ничего не добавив, Кетиль стал подниматься на холм, и Гунхильда тронулась за ним сквозь поросль мелких елок, раздвигая ветви Ключом от Счастья и стараясь не шуметь. Кажется, здесь имелась тропка, потому что порой удавалось пройти шагов десять, не наткнувшись на куст, дерево или валун, но вот найти свободный проход в темноте удавалось не всегда. Даже Кетиля Гунхильда почти не видела, лишь слышала впереди легкий шорох, когда нищий мудрец задевал за ветки. От волнения и движения ей стало жарко, хотя ночь поздней весны была довольно прохладна, и она сбросила плащ прямо наземь. Буду жива, найду утром, – мельком подумала она.

Вот подъем кончился, они выбрались на вершину и остановились отдышаться, прячась за кустами и камнями. Шагах в двадцати впереди горел костер, возле него виднелись три фигуры: девушка, женщина средних лет, и старуха – эта была закутана во что-то темное и пряталась в тень поодаль от костра, так что ее едва можно было разглядеть. Женщина сидела с закрытыми глазами на куске медвежьей шкуры, а девушка – это оказалась Хлода – стояла рядом, тоже опустив веки, и распевала заунывную, монотонную песню – вардлок. Обычно она носила головное покрывало, как подобает замужней женщине, но сейчас ее волосы были распущены, чтобы высвободить силу для ворожбы, и это непривычное зрелище усиливало пугающее впечатление. Колдунье, призывающей духов, всегда нужны помощники, чтобы петь вардлок – сама она общается с духами и не может в это время петь. Старуха подтягивала тонким скрипучим голосом, доносящимся как будто с очень большого расстояния, но смолкла, едва Гунхильда и Кетиль вышли на вершину.

Гунхильда подумала, что они обнаружены, но у огня ничего не изменилось. Среди углей стоял трехногий котелок, в котором что-то кипело, поднимался пахучий пар – ведьма варила колдовские травы, служащие приманкой для духов наряду с песней. В этом котелке варилась ее, Гунхильды, гибель! Кипели чары, призванные ее погубить! При виде этого в ней вдруг взмыла ярость, начисто смывшая страх. Да кто они такие, жабы и змеи, что задумали зло на нее, внучку Фрейи!

– Сдается мне, я был прав! – прошептал Кетиль, схватив ее за свободную руку. – Они думают, что плетут здесь чары на гибель тебе, но всякое копье, пока оно не пробило грудь, можно подхватить и метнуть обратно. Помнишь, что я говорил? Давай сейчас отдадим богам эту фру – это будет как два человека вместо одного. Боги любят жертвы конунговой крови. Потаскухи уже созвали духов – если сейчас прольется кровь, я сумею заставить их делать то, что нужно нам. Я знаю, чего ты хочешь – чтобы и брат твой был жив, и оба сына Горма были живы. Не все из этого возможно, но для того, кто тебе дорог, ты можешь сейчас обеспечить более долгую и уж точно более удачливую жизнь.

Гунхильда не успела даже придумать ответ, как вдруг в памяти ее прояснилось. «Не все из этого возможно», – сказал Кетиль, и эти слова были будто факел, внесенный в темный дом и осветивший все до дальних углов. Она вспомнила свой сон – тот, что видела, когда Кетиль разбудил ее. Во сне она вновь была внутри Дома Фрейра и разговаривала там с Харальдом: он задавал вопросы, а она отвечала. «Твой брат Кнут… радостна была жизнь его, радостной будет и смерть, и умрет он весело, как все, что делают молодые… Он войдет в Валгаллу, открыв тебе дорогу к земной власти и славе… будут у тебя сыновья и дочери. Они в полной мере разделят судьбы всех земных владык… не все из них умрут своей смертью… доброе зерно, будучи брошено в дурную почву, принесет дурной плод… горький плод… ядовитый плод…»

Придерживая локтем рукоять ростового топора, Гунхильда закрыла лицо руками, будто пыталась защититься от вспышки этого ужасного знания. Но чувство ужаса держалось лишь краткий миг – а потом исчезло, и вместе с ним исчезла Гунхильда дочь Олава. В груди вспыхнуло пламя, огонь потек по жилам, будто лава проснувшегося вулкана, в душе вскипела ярость и жажда смести с земли эту черную пакость – ворожбу, посягающую на благо потомков богов.

Ни о чем не думая, Гунхильда с яростным криком вскочила из-за кустов, сжимая древко секиры обеими руками. Метнулась костру и первым делом концом древка опрокинула котелок – варево выплеснулось, наполовину затушив костер. Зашипели угли, взметнулось облако пахучего пара, вскрикнула Хлода. Когда пар развеялся, Гунхильда увидела их обеих. Хлода пятилась, глядя на нее с ужасом: наверное, думала, что пением своим призвала случайно какого-то особенно сильного и опасного духа. Вторая женщина – колдунья Улла – не пошевелилась, но глаза открыла. Она была закутана в широкую накидку, кажется, из мелких шкурок, но голова ее оставалась непокрытой, жидкие волосы рассыпались по плечам. Лица ее не удавалось разглядеть в неровном свете луны и отблесков костра. Надо думать, она не сразу вернулась в свое тело из мира духов и поняла, что колдовству помешали.

– Что вы тут затеяли, твари? – гневно вопила Гунхильда. – Хотите погубить нас всех? Я вам покажу! А ну проваливайте прочь отсюда, а не то я разобью ваши дрянные головы, как старые горшки!

Хлода, наконец узнав ее и сообразив, чем ей все это грозит, вскрикнула и в нерассуждающем страхе бросилась прочь. Улла зашипела, забормотала что-то, высвободила из-под накидки руку, в которой был зажат колдовской жезл, вскочила и двинулась к Гунхильде в обход костра, по направлению против солнца, бормоча что-то.

– Бей ее! – кричал поблизости Кетиль. – Не давай ей говорить!

У Гунхильды шумело в ушах, перед глазами плыли темные пятна. Но Ключ от Счастья, как живое существо, сам рвался в бой; ей нужно было только поднять его, а там уж лезвие под действием собственной тяжести, скопившее в себе силу многочисленных обрядовых боев, само делало остальное. Не Гунхильда его, а он ее нес в битву; она прыгнула навстречу Улле и с размаху обрушила на нее секиру. Она никогда раньше не держала в руках боевого оружия, но тысячи раз на протяжении всей жизни наблюдала, как работают бродексом. Улла увернулась, и лезвие вонзилось в землю; колдунья на карачках отбежала пару шагов, потом вскочила, уронив жезл, и теперь у нее в руке оказался нож. Она подалась было в сторону, надеясь убежать и исчезнуть в темноте, но с той стороны вдруг выскочил Кетиль и преградил ей дорогу. Улла замахнулась на него ножом, он отбил ее выпад какой-то палкой, и в этот миг Гунхильда ударила снова.

Во второй раз она, приноровившись, не промахнулась. Тяжелое лезвие обрядового топора вонзилось в затылок колдуньи и разрубило череп, кажется, до основания. Улла рухнула наземь, утягивая за собой топор, и Гунхильда невольно выпустила древко.

Оставшись с пустыми руками, она утратила опору и обессилела – пошатнулась, сделала несколько шагов прочь от костра, пытаясь обрести равновесие. Пламя тем временем выровнялось, и она ясно видела, что рядом с костром лежит тело с засевшим в голове лезвием. Лежит неподвижно. И тут же сама Гунхильда без сил опустилась на землю – ее ярость прошла, словно вся утекла в этот последний замах, погас огонь внутри. Божество покинуло ее, от усталости и потрясения задрожали ноги.