Те несколько веков оказались самыми худшими годами в жизни Азагота, полными одиночества и сожаления. Забавно, что когда тебе не с кем поговорить, ты заново проживаешь всё то, что когда-то говорил и делал, а когда большая часть этого не оказывается хорошей, ты очень быстро учишься себя ненавидеть.

– Я ушёл в отставку, потому что, как ты уже сказала, был самовлюблённым, избалованным, надменным плейбоем. Я забивал на свою работу и это понимал, и однажды напортачил. Я был настолько в себе уверен, что ошибочно принял страх молодого ангела за семью за страх оказаться пойманным на лжи. Короче говоря, из-за меня его признали виновным и лишили крыльев. – Азагот глянул на Лиллиану, ожидая увидеть на её лице отвращение, но увидел лишь любопытство. – Естественно, в то время я не винил своё высокомерие в свершённой ошибке. Я сбросил всю вину на то, что не был довольно сильным эмпатом. Знаешь, типа, если бы обладал более развитой способностью эмпата, то не облажался бы. Так вот, я совершил кое-что глупое, магическое заклинание пошло не так, и в один день стал ангелом с самым развитым даром эмпата в мире.

Лиллиана резко подняла голову, кончики её волос щекотали его грудь.

– И что же случилось? Как по мне, у тебя не слишком-то проявляются эти способности.

– Давай без шуток. – Балка на потолке издала скрип. Азаготу стоило её починить. – Случилось то, что мой мир покатился ко всем чертям. Я не мог находиться от человека ближе чем на милю, потому что ощущал всё, что чувствовал он.

Нахождение в пределах ста ярдов от ангела загоняло все его эмоции и мысли мне в голову как нож. Поэтому я покинул объединение по расследованию внутренних нарушений и на двести лет изолировал себя ото всех. И вернулся я не потому, что искали добровольца на должность надсмотрщика в Шеул-гра и я осознал, что снова могу быть полезен. Дело в том, что в мире демонов мои способности эмпата не работают.

– Ясное дело, – пробормотала Лиллиана.

– Я не ожидал, – продолжил Азагот, – что потеряю больше, чем способность чувствовать то, что чувствуют другие. Я потерял способность чувствовать хоть что-нибудь.

– Ты сейчас утверждаешь, что не ощущаешь боль? Гнев? Радость?

– Вспышки гнева, но чуть-чуть и не часто. В противном случае... – Азагот пожал плечами. – Я даже потерял способность чувствовать тепло. Только лишь постоянный жалящий холод. Если бы не огонь вокруг, мне бы казалось, что плоть превратилась в лед.

– Вот почему огонь не выделяет тепло? Потому что ты его впитываешь.

– Да. – Азагот закрыл глаза. – Я бы всё отдал, чтобы согреться. Даже когда ты перенесла меня в пустыню, я едва ли ощущал солнце на своей коже. – Он взял Лиллиану за руку и положил на грудь с правой стороны, прямо над татуировкой черепа, охваченного пламенем. – Эти татуировки нанесли для сдерживания боли и эмоций. Мне нанёс их один из Всадников Апокалипсиса, Танатос, в надеждах, что я могу принимать боль. И какое-то время так и было. – Азагот вздохнул. – И это было... великолепно.

– Боль была великолепной?

Азагот зажал между пальцами прядь волос Лиллианы. Она была такой мягкой, так отличалась от твёрдой, холодной текстуры миры, который он возвёл вокруг себя.

– Я был счастлив чувствовать что-то... хоть что-нибудь. – Поднеся локон её волос к носу, Азагот вдохнул свежий аромат. – Но татуировки не долго всё впитывали. Теперь они такие же пустые, как и я.

– Азагот, мне жаль. – Её сожаление положило конец безмятежности и, выругавшись, он сел.

– О, нет, – простонала Лиллиана, схватив его за запястье. – Что случилось?

Он не нуждался и не хотел её сочувствия. Азагот сам вырыл себе могилу и в неё уляжется. Желательно, с Лиллианой. Но ему хотелось, чтобы она поняла, что в её обязанности не входит делать его счастливым. Это ничто и никто не способно сделать.

– Случилось то, что ничего из этого ты не заслужила, – произнёс Азагот, убрав её руку с запястья, чтобы спустить ноги с дивана и уставиться в камин. – Я хотел супругу. Не ожидал сложностей.

– Значит я сложность?

Азагот поморщился.

– Не... ты. Эта ситуация. Обычно я не действую импульсивно, но попросил супругу прежде, чем поразмышлял над тем, на что будет похожа её жизнь здесь, внизу. Тёмный, зловещий мир и супруг, который ничего не чувствует. Вот такая я выгодная партия.

О, взгляните-ка, очередной раунд жалости. Класс!

– Ты не прав, – яростно прошипела Лиллиана. – Ты можешь чувствовать. Я наблюдала тебя в песках и в снегу, и клянусь, то, что исходило от тебя, было чистейшей радостью. Ты её чувствовал. Я видела. Ощущала.

– Поверь, – ответил Азагот, – это были лучшие два часа в моей жизни. А затем мы вернулись. – Краем глаза он уловил хроногласс и мог поклясться, что штуковина над ним насмехалась. – Когда я был с тобой в пустыне и в Арктике, казалось, что оковы, сдерживающие эмоции, рухнули. Но в момент возвращения все эмоции превратились в боль, с которой моё тело не могло справиться.

– А может это не так. Долгое время все твои эмоции находились взаперти. Может они начинают вырываться на свободу. – Лиллиана передвинулась, чтобы сесть, скрестив ноги, лицом к Азаготу. Одеяло укрывало её до груди. – Ты эмпат, но только не здесь, верно?