«Лайба» со свистом вынырнула из низких облаков и, описав большой круг, скользнула по длинной полосе, остановившись в диспетчерской зоне. На фоне пузатых транспортов, подвешенных к арочным бустерам, «лайба» казалась маленькой плоской рыбой.

После отбуксовки из нее вышло неожиданно много людей. Я и Кузьма медленно пошли навстречу. Кажется, это были спасатели. Правда, странная у них была форма, и у многих висели на плече недлинные узкие предметы в одинаковых чехлах.

– Вы Барсегян? – спросил подошедший спасатель. – Знаете, он искал вас по всему орпеку. Плакал, спрашивал людей, где его сын, называл вас. Медотсеки там все забиты, а он заявил, что вы здесь, на Красной, хотя ни от кого узнать не мог. Оставлять его на орпеке нельзя, там ситуация, близкая к панике.

Ничего не понимая, я машинально двинулся вперед. Два спасателя помогали идти еле переставлявшему ноги старику. Завидев меня, он вырвался, сделал несколько шагов на подгибающихся ногах, схватил за плечо и заплакал. Не сразу узнал я Прокеша.

Вспышка: по дряблой посеревшей коже ползут слезы, глаз не видать из-за покрасневших век, руки дрожат, одежда вся в пыли, в разводах, он всхлипывает, бормочет непонятно, потом по-русски: «Сын мой, ты жив, с тобой ничего не случилось…»

Эта картина освещена яркой вспышкой, настолько яркой, что слезятся глаза…

Я спокоен. Головная боль исчезла, словно ее и не было. В пустом медотсеке мы уложили Прокеша на диван. Кузьма помог снять верхнюю одежду. Руководитель спасателей нашел в меднаборе контактный релакс и показал, как пользоваться. Сам он торопился в город. Главное, сказал руководитель Кузьме, дождаться подкрепления, и только бы опять не сожгли транспьютер, без наводки столько народу не посадить. Он надеется на нас, добавил он, чуть помедлив, здесь оставляет своих человек пять-шесть.

Кузьма хмыкнул и спросил, что будет с теми, на реакторе. Руководитель ответил, что сейчас не до них, есть опасность повторения эксцессов в других городах и базах. А взорвать его не удастся никому, сейчас как раз его блокируют, несколько линий задействованы. Правда, добавил он, помрачнев, если там есть системщики, то им ничего не стоит разблокировать. Но пока сообразят, пока провозятся, так что лучше сейчас их не трогать, а обеспечить безопасность ключевых обьектов.

И он ушел.

Я выслушал разговор Кузьмы и руководителя с недоумением, у меня были несколько иные представления о работе спасателей. Может, это и не спасатели вовсе?

Прокеш лежал на диване и смотрел в потолок. Через несколько минут релакса он перестал плакать и попросил воды. На вопросы отвечал неохотно, время от времени беспричинно улыбаясь. Рассудок Прокеша дал трещину. Меня затрясло от страха и жалости. Кузьма смотрел с тревогой, а потом вдруг молча сунул Вацлаву бумажку Миронова.

Прокеш оживился, взгляд просветлел, он попытался встать, а когда мы его удержали, сказал спокойным, немного дребезжащим голосом, что Виктор Тимофеевич имел в виду, наверно, проклятие богов: «Будьте, как мы. Будьте, как боги!»

– Но это ничего не меняет!

С этими словами он сел на диван и отмахнулся от нас. А потом продолжил совершенно здоровым голосом:

– Что зверь, именуемый Природой, что Бог, именуемый как угодно, в любом диапазоне названий – от сверхчеловека до Праразума – все это нечеловеческое, а потому для человека опасное. Две сущности в человеке тянут его в разные стороны – зверь и бог, а сам он есть нулевая равнодействующая. И горе тому, в ком перевесит, перетянет одна из этих сущностей.

«Это не так грандиозно, как его старые песни, – подумал я. Но тут же устыдился своих мыслей. – Больной человек…»

Я рассказал Прокешу о том, что здесь происходит и что Валентина должна была занимать его в свое время больше, чем все остальные участники Происшествия. А ему сейчас надо встряхнуться, именно он может быть максимально полезен, поскольку предвидел такой поворот событий.

– Ничего я не предвидел, – сказал он улыбаясь. – Мои конструкции не имели ничего общего с тем, что накапливалось в социумах. В конце концов достаточно было внимательно смотреть дебаты и дискуссии, идущие по управленческому каналу последние годы, чтобы предсказать сегодняшнюю вспышку. Отношения между Марсом и Землей ни для кого не секрет, проблем накопилось сверх головы. А мы, я имею в виду себя и вас, увлеклись загадками и тайнами частного, пусть даже и очень загадочного, события.

Затем он лег, пробормотал «Файн…» и прикрыл глаза.

Кузьма смотрел на меня, перевел взгляд на Прокеша, сморщился.

– Валентина Максимовна, желая всеобщей справедливости, зашла слишком далеко, чтобы остановиться, – продолжал Вацлав, не открывая глаз. – Она настолько сконцентрировала в себе недовольство местных жителей, что потеряла чувство реальности. Я полагаю, что она не только возглавила мятеж, но и подготовила его.

– Что? – вскинулся Кузьма.

– Не кричите так громко. Я слышал, о чем говорили в «лайбе». Мне было плохо, но я все слышал и все понимал. Во имя справедливости она поставила себя выше других – и поэтому будет сломлена. Но я не вправе судить ее. Я, борясь с абстрактным злом, конкретно пожелал стать вершителем судеб и водителем сюжетов и сломался сам. Проклятие богов или искушение природы… А хотите, наоборот – искушение богов и проклятие природы. Ничего не хочу, только одного – чтобы Арам не покинул меня, как тогда, в пустой квартире… я ушел, а он упал, и ему было страшно… он…