Сражаться таким оружием — это потребует изменений в привычном стиле боя. Дерево гнется, с легкостью сползая с края щита, без усилий скользит при прямом выпаде. Кремневый меч с зазубренными гранями будет работать иначе, придется приспосабливаться, особенно учитывая тяжелый вес и длину.

Рукоять оказалась самым большим вызовом. Кремень не любит кривизны, и чем круглее становился захват, тем труднее было скалывать куски. Окончанию рукояти он придал форму огромного многогранного алмаза; почти прямые углы граней обыкновенно рассматриваются как опасные пороки, дающие дорогу энергии разрушения, но боги обещали сделать оружие не ломающимся, и Карса забыл об инстинктивных опасениях. А для перекрестия придется отыскать подходящий материал.

Он понятия не имел, сколько провел времени за изготовлением меча. Все прочие мысли пропали — он не ощущал ни голода, ни жажды, не замечал, что стены пещерки покрылись росой и температура растет, так что он и оружие покрылись потом. Он не знал, что пламя в каменном очаге пылает непрестанно — без топлива — и языки пламени переливаются странными оттенками.

Меч повелевал всем. Ощущение товарищей в клинке пронизывало тело до кончиков пальцев, каждую мышцу и каждую кость. Байрот Гилд, чья режущая ирония каким-то образом пропитала оружие, и пылкая преданность Делюма Торда — вот нежданные дары, загадочное совпадение тем, аспектов, давшее мечу личность.

Среди теблорских легенд есть песни о почитаемом оружии и владевших им героях. Карса всегда полагал, что слова об оружии, наделенном собственной волей — всего лишь поэтический вымысел. Все те герои, предавшие клинки и пришедшие затем к трагическому финалу… что ж, каждый раз Карса находил иные, более очевидные пороки поведения, объясняющие гибель героев.

Теблоры никогда не передавали оружие потомкам — имущество уходило с покойным, ведь что такое дух, лишенный того, что приобрел в жизни, до смерти?

Кремневый меч, обретавший форму в руках Карсы, таким образом, был совершенно отличным от всего ранее виденного. Он возлежал на земле, странно обнаженный, хотя и закутанный в кожу. Ни эфеса, ни ножен. Массивный и грубый, но прекрасный своей симметрией, хотя его пятнают потеки крови с израненных рук.

Он осознал, какая палящая жара заполнила пещеру, и поднял голову.

Семь богов стояли лицами к нему, полумесяцем, языки пламени сверкали за изломанными, сухими телами. Держали оружие, подобное лежавшему перед ними, только меньше — по стать их приземистым формам.

— Вы узрели истину, — бросил Карса.

Тот, которого он называл Уругалом, отозвался: — Да. Ныне мы свободны от оков Ритуала. Цепи, Карса Орлонг, сброшены.

Другой сказал низким, хриплым голосом: — Садок Телланн нашел твой меч. — Шея бога была свернута, изжевана, упавшая на плечо голова едва держалась на мышцах и жилах. — Он никогда не переломится.

Карса хмыкнул: — В пещере полно сломанного оружия.

— Магия Старших, — объяснил Уругал. — Враждебные садки. Наш народ вел много войн.

— Верно, Т'лан Имассы, — сказал воин-Теблор. — Я шагал по ступеням, сделанным из ваших родичей. Видел падших, лежавших в невообразимых количествах. — Он смотрел на семь стоявших перед ним существ. — Какая битва потребовала вас?

Уругал пожал плечами: — Не имеет значения, Карса Орлонг. Сражение давно минувших дней, враг стал пылью, неудача забыта. Мы познали столько войн, что сбились со счета, но что достигнуто? Джагуты были обречены на вымирание — мы лишь подстегнули неизбежное. Другие враги сами объявили о своей вражде и встали на пути. Мы оставались равнодушны к их целям, и ничто не способно было помешать нам. И мы уничтожали их. Снова и снова. Войны без смысла, войны, так ничего и не изменившие. Жить значит страдать. Существовать — даже так, как мы — значит сопротивляться.

— Вот и всё, что мы постигли, — пробубнила женщина, которую звали Сибалле. — Полностью. Камень, море, лес, город — и все живущие твари — разделяют одну борьбу. Бытие противостоит небытию. Порядок воюет против хаоса, растворения, беспорядка. Карса Орлонг, вот единственно ценная истина, важнейшая изо всех истин. Чему поклоняются сами боги, если не совершенству? Недосягаемой победе над естеством, над неуверенностью природы. Много есть названий для такой борьбы. Порядок против хаоса, структура против распада, свет против тьмы, жизнь против смерти. Но значение у слов одно.

Имасс со сломанной шеей тихо захрипел, словно напевая заклинание: — Ранаг охромел. Отбился от стада. Но идет за ним. Ищет защиты стада. Время исцеляет. Или ослабляет. Две возможности. Но хромой ранаг ведает лишь упрямую надежду. Такова его природа. Ай видят его и приближаются. Добыча еще сильна. Но одинока. Ай знают слабость. Чуют, как запах в холодном ветре. Бегут за хромающим ранагом. Гонят от стада. Но он еще полон упрямой надежды. Надежда дает ему силы стоять. Голова опущена, рога готовы крушить ребра, вздымать врага в воздух. Но ай умнее. Кружат и бросаются, отскакивая. Снова и снова. Голод воюет с упрямой надеждой. Наконец ранаг истощен. Истекает кровью. Спотыкается. И ай нападают всем скопом. Затылок. Ноги. Горло. Пока ранаг не падает. И упрямая надежда сдается, Карса Орлонг. Сдается, как и должно, немой неизбежности.