— Жаровня? Это было бы жаркое путешествие!

Теблор нахмурил лоб: — Разумеется, не разожженная.

— О да. Кончай болтать и налей нам вина. Я уже переворачиваю мясо.

Карса протянул руку — и отдернул: — Как там холодно!

— Я предпочитаю вино охлажденным, даже красное. Вообще-то я всё предпочитаю охлажденным.

Теблор скривился, доставая графин и кубки: — Так все-таки кто же тебя принес?

— Надеюсь, ты поверишь всему, что я расскажу. И тому, что увидишь своими глазами, Карса Орлонг. Не так давно тут проходила армия Т'лан Имассов. Нашли ли они меня? Нет. Почему? Я прятался в сундуке, конечно же. Нашли ли они сундук? Нет, потому что он был валуном. Нашли ли они валун? Наверное. Но это же был простой валун… Да, я понимаю, о чем ты думаешь. Ты совершенно прав. Я говорю не о магии Омтозе Феллака. Зачем бы мне использовать Омтозе Феллак, если как раз по его следу идут Т'лан Имассы? Ну нет. Разве есть такой космический закон, что Джагут может использовать только Омтозе Феллак? Я прочитал звезды тысячи ночных небес и ни разу не видел, чтобы они сложились в такие письмена. О да, на небе много законов, но ни один и отдаленно не напоминает этот. И вовсе нет необходимости призывать Форкрул Ассейлов и просить рассудить нас. Поверь мне, их суд всегда влечет за собой пролитие крови. Редко кто удовлетворяется их решениями, еще реже остается в живых после их решений. Скажи, разве это вообще можно назвать правосудием?! О да, наверное, это и есть чистейшая справедливость: обвинитель и обвиняемый получают возможность влезть в шкуру друг друга. По сути, это не вопрос, кто прав и кто неправ. Это попытка решить, кто менее неправ. Ты улавливаешь….

— Что я улавливаю, — оборвал его Карса, — так это вонь подгорелого мяса.

— А, да. Моменты бесед так коротки…

— Вот бы не поверил.

— … а мясо быстро не поджаришь. Конечно, ты не поверил бы. Мы же встретились впервые. Уверяю, что мне выпадает так мало возможностей беседовать…

— … в сундуке.

Циннигиг ухмыльнулся: — Точно. Ты уловил самую суть. Воистину Теломен Тоблакай.

Карса протянул Джагуту полный кубок: — Увы, мои руки малость согрели вино.

— Спасибо. Думаю, я смогу вытерпеть. Прошу отведать оленины. Разве ты не знал, что уголь полезен? Очищает пищеварительный тракт, выгоняет глист, делает кал черным. Черным, как у лесного медведя. Рекомендую на случай преследования: обманет почти любого, кроме тех, кто изучает экскременты.

— А что, есть такие?

— Понятия не имею. Я редко выхожу наружу. Что за спесивые империи родились, чтобы пасть, за границами Джаг Одхана? Гордость давится прахом — вот извечный цикл жизни смертных созданий. Я не опечален своим невежеством. Почему бы? Если я не знаю, чего лишился, то откуда мне знать, что я чего-то лишился? Откуда, скажи! Понимаешь? Арамала вечно носилась за бесполезным знанием — погляди, что с ней стало. Как и с Фирлис… ее ты увидишь завтра. Она не может поглядеть сквозь свисающие на лицо листья, но так старается, так старается… как будто широкий обзор явит что-то, кроме надоедливого течения лет. Империи, престолы, тираны и освободители, сотни тысяч томов, заполненных вариациями одного и того же вопроса, снова и снова возглашаемого. Эй, Карса, ешь вволю, пей до дна. Ты видишь, что графин всегда полон? Разве не хитро! Да, о чем я?

— Ты редко выходишь.

— Действительно. Что за спесивые империи родились, чтобы пасть, за границами Джаг Одхана? Гордость давится прахом…

Карса прищурил глаза, созерцая одхан — и потянулся за вином.

Одинокое дерево стояло на вершине плоского холма, примыкавшего к холму более высокому. Укрытое от пронизывающих ветров, оно выросло раскидистым; кора казалась тонкой и отслоившейся, будто не могла сдержать пружинистые мышцы древесины. Узловатый ствол выбрасывал во все стороны сучья, толщиной превосходящие бедро Карсы. Верхняя треть ствола густо поросла листвой, формируя широкий полог пыльной зелени.

— Выглядит старым, так? — сказал Циннигиг, когда они подошли ближе. Согнутый пополам Джагут ковылял, сильно раскачиваясь. — Ты не имеешь представления, какое оно старое, юный мой друг. Ни малейшего. Я не решаюсь открыть тебе его возраст. Видел раньше такие деревья? Ручаюсь, нет. Напоминает гилдинги, растущие тут и там по равнине. Напоминает, как ранаг напоминает козла. Дело не в высоте. Дело в древности. Это дерево эпохи Старших. Молодым побегом оно слышало вздохи соленых волн здешнего моря. Ты подумал — ему десятки тысяч лет? Нет, друг мой, сотни тысяч. Некогда, Карса Орлонг, это был доминирующий по всему свету вид. Всякой вещи свое время, и когда время кончается, вещи исчезают…

— Но не это дерево.

— Трудно произнести суждение более мудрое. Ты спросишь — почему?

— Я промолчу, потому что уже понял: ты и так расскажешь.

— Разумеется, ибо у меня природная склонность помогать. Причину, юный друг, ты вскоре увидишь.

Они поднялись по склону и встали на вершине, вечно затененной и потому лишенной травы. Дерево и все его отростки, увидел Карса, оплетены паутиной, густой, но почему-то прозрачной. Один намек, слабое мерцание. Из-под этого савана на него смотрело лицо Джагуты.

— Фирлис, — сказал Циннигиг, — это тот, о ком говорила Арамала. Он ищет достойного коня.

Тело Джагуты оставалось видимым тут и там, показывая, что дерево действительно растет вокруг нее. Из-под правой ключицы вырывался побег, сливающийся с массой сучьев над головой женщины.

— Рассказать ему твою историю, Фирлис? Я должен, хотя бы ради ее необычайности.

Голос исходил не изо рта, но — текучий и мягкий — звучал в голове Карсы: — Разумеется, ты должен, Циннигиг. В природе твоей не оставлять ни одного слова не сказанным.

Карса усмехнулся, ибо в ее словах прозвучало слишком явное желание скрыть недовольство.

— Мой друг Теломен Тоблакай, это поистине необычная повесть, ведь истинный ее смысл непонятен никому из нас, — начал Циннигиг, усаживаясь, скрестив ноги, на землю. — Милая Фирлис была ребенком — нет, дитем, все еще сосавшим грудь матери — когда банда Т'лан Имассов выследила ее семью. Произошло обыкновенное. Мать убита, с Фирлис также поступили по их обычаю: насадили на копье, а копье воткнули в землю. То, что случилось позже, не мог бы предсказать ни Имасс, ни Джагут, ибо такого еще не бывало. Вырезанное из здешнего дерева копье забрало себе дух жизни Фирлис и переродилось. Корни впились в почву, проросли сучья и листья. В благодарность дух жизни дерева облагодетельствовал ребенка. Они росли вместе, обманывая судьбу. Фирлис обновляет дерево, дерево обновляет Фирлис.