— Какой ужас, какой ужас! — твердила Эстергази.

Эта актриса была чем-то Танюше симпатична. Она могла нести сущую околесицу — но она же раза два защитила девушку от придирок Терской. Потому-то Танюша втихомолку прибилась к ней.

— Ларисочка Игнатьевна, — шепнула девушка, — на вас лица нет. Давайте отойдем. Хотите, я вам водички принесу? Стаканчик водички с лимонным соком?

— Да, да, миленькая…

Теперь Танюша вроде как легализировалась в толпе — она обихаживала Эстергази. А меж тем во двор въехала телега, и из беседки вынесли что-то долгое, завернутое в мешковину. Танюша не сразу поняла, что это человеческое тело, а когда увидела торчащие ноги в черных чулках — ойкнула и на миг утратила соображение.

— Вот так-то, деточка. Ты не смотри туда, — сказала ей Эстергази. — Нет ее больше, бедняжки. Вот горе Эрнестику, вот горе…

— Валентиночка… — прошептала Танюша. — Ой, как же это?..

— И Валентиночку по допросам затаскают, я их, мерзавцев, знаю… Эрнестика, бедненького, вызвали, ему в Ригу телефонировали, не сразу отыскали… Каково это — единственной сестрицы лишиться?.. Единственной, деточка…

Когда тело Регины фон Апфельблюм увезли, началось самое для артистов кошмарное — полицейские стали их опрашивать. Вопросы были одинаковы для всех: где провели ночь, кто может это подтвердить, не слышали ли подозрительного шума, что известно об отношениях в семье Сальтерна, бывала ли покойная на артистических дачах и знала ли вообще о существовании беседки.

Рижские полицейские уже неплохо говорили по-русски — а ведь еще двадцать лет назад им бы пришлось переводчика звать. Старый немецкий город долго сопротивлялся, долго отбивался, даже вся документация в магистрате и в полиции велась на немецком. Но настали новые времена, пришлось покориться.

Танюша, понимая, что уж ипподром-то с аэропланами точно не имеют отношения к убийству, отвечала, как все: спала, ничего не слышала. И фактов, которые пролили бы свет истины на это непонятное убийство, не знает.

Ей Регина фон Апфельблюм не нравилась — уж больно задирала нос. И потому у девушки было что-то вроде угрызений совести: вот ведь невзлюбили артисты гордячку, а ее и на свете больше нет; может, недодали ей хотя бы малость душевного тепла, хотя могли, могли, трудно, что ли, сыграть эту малость тепла?

А вот Стрельский огорчился не на шутку.

— Какая красивая женщина была… — вздыхал он. — В хороших руках ей бы цены не было…

Кокшаров пригласил инспектора рижской сыскной полиции Горнфельда к себе в комнату, открыл деревянный ящичек с сигарами, достал бутылку хорошего французского коньяка.

— Фрау Магда! Фрау Магда! — крикнул он хозяйке. — Сварите хороший крепкий кофе и не экономьте на зернах! Я ее знаю, она тайком высушивает единожды заваренный кофе и подмешивает его к свежемолотому.

— Похвальная экономия. Моя супруга тоже этой гадости научилась, — уныло ответил полицейский.

Горнфельд Кокшарову не очень нравился — скучный, всем на свете недовольный, чем-то похожий на артиста Лиодорова: тот тоже считал, что жизнь не состоялась, но Лиодоров мечтал совершить усилие, выгодно жениться и вырваться из актерского сословия; о чем мог мечтать Горнфельд, Кокшаров и вообразить не мог — разве что о более высоком чине, но ведь чин — дело житейское, рано или поздно начальство его даст.

Разговор предстоял неприятный — подозрения падали на труппу. О романе Сальтерна с Селецкой инспектор первым делом узнал — про него весь штранд знал. И Кокшарову стоило некоторого труда объяснить, что курортный роман с актеркой — дело пустяковое, это вроде непременной принадлежности летнего отдыха богатого человека, причем роман не предполагает обязательных постельных шалостей — часто артистки подарки-то берут, а расплачиваются за них тем, что позволяют возить себя по ресторанам.

— И ничего более? — удивился Горнфельд.

— Иному пожилому господину лишь хочется, чтобы его считали счастливым любовником, — терпеливо растолковывал Кокшаров. — Чтобы слух прошел о его амурных подвигах. Отчего ж не уважить щедрого господина?

Когда Горнфельд задал все свои вопросы, в комнату опять заглянула дачная хозяйка.

— Господин Кокшаров, к вам Шульц просится, пускать?

— О господи! — простонал Кокшаров. — Что они еще натворили?

— Кто натворил? — осведомился Горнфельд.

— Аяксы мои, будь они неладны! Мне уж перед Шульцем стыдно, ей-богу, — всякий раз что-то новое учудят!

— Кто такие Аяксы?

— Это два моих ходячих несчастья! — и Кокшаров вкратце рассказал, как был вынужден нанять двух совершенно незнакомых артистов. Потом впустили Шульца, и он, немного смутившись при виде рижского инспектора, доложил: Аяксы были найдены на берегу реки, Курляндской Аа, в том месте, где она впадает в залив, спящими под перевернутой лодкой. Нашли же их рыбаки, которые спозаранку обнаружили, что ограблена коптильня, и пошли по следу воров. Вместе с Аяксами были найдены корзинка с пустыми бутылками, рыбьи скелеты и шкурки от камбалы — то есть они стянули себе закуску.