— Выходит, господа Енисеев и Лабрюйер на даче не ночевали? — уточнил Горнфельд.

Кокшаров, которому и в голову не пришло назвать настоящие фамилии своих артистов, подтвердил: выходит, не ночевали; выходит, сразу после концерта отправились на поиски приключений, а где и что они пили — одному Богу ведомо.

Привезенные на ормане Аяксы заявили, что решили устроить пикник по английскому образцу: взяли корзину с бутылками, колбасок на закуску и ушли в дюны; шли, шли и устроились в очень милом местечке где-то между Бильдерингсхофом и устьем, там пили и пели, потом оказалось, что спиртное взяли в правильном количестве, а закуски — недостаточно…

При этом Енисеев держался так прямо и с таким достоинством, что ввел бы в заблуждение любого, не знакомого с нравами и повадками великосветских пьяниц. Лабрюйер же имел жалкий вид, отводил взгляд, отмалчивался, тер ладонью лоб, потом взялся растирать уши — некоторые полагают, что это способствует протрезвлению. Наконец он печально попросил Кокшарова о стопочке коньяка на опохмелку.

— Приличные люди не опохмеляются, — свысока бросил ему Енисеев.

— Зачем вы взяли в труппу этих господ? — спросил Горнфельд, с презрением глядя на Лабрюйера.

— Больше некого было. С господином Енисеевым буквально в последнюю минуту в Москве сговорились, а господина Лабрюйера нашел нам господин Маркус в Риге. А голоса у них хорошие, именно то, что требовалось. И публике их дуэт очень нравится. Вы полюбуйтесь на них — это же именно дуэт! Им довольно в обнимку выйти на сцену, чтобы публика рыдала от смеха.

— Понятно. Нижайшая просьба — никуда из Майоренхофа не уезжать, с репортерами поменьше разговаривать, — приказал Горнфельд.

— Да куда мы поедем?! Контракт! С неустойкой!

Репортеры уже торчали во дворе, фотографировали роковую беседку, налетели с вопросами на уходящего Горнфельда, но он только отмахнулся. Их, понятное дело, больше интересовало убийство, но и новое приключение двух Аяксов с воровством копченой камбалы тоже годилось. Кокшаров выставил своих пьянчужек и попросил позвать к себе Терскую. Нужно было вместе обсудить, какими неприятностями грозит труппе покойница.

Каким-то образом Енисеев улизнул со двора, оставив на расправу репортерам Лабрюйера. Тот, совсем разбитый после ночных подвигов, кое-как отбрехался и притащился к Кокшарову оправдываться и жаловаться.

— Ну вот как, как он, сукин сын, опять меня в историю втравил?! — восклицал Лабрюйер. — Как это могло произойти?

— Пить меньше надо, — хладнокровно отвечал Кокшаров. — Еще одна такая выходка — обоих прогоню к чертовой бабушке. И найму парочку Аяксов в Дуббельне — там этого добра хватает!

Как Эдинбург был штрандом русско-аристократическим, где знатные господа имели собственные особняки, как Бильдерингсхоф был штрандом немецким, как Майоренхоф был штрандом демократическим — там всякую публику можно было встретить — так Дуббельн был штрандом иудейским, хотя именно с этого поселка началась история здешнего штранда вообще и русские генералы после войны двенадцатого года там раны залечивали. В Дуббельне Маркус нанял подходящий оркестр для «Прекрасной Елены», а захотел бы — и певцов бы там же раздобыл, музыканты в Дуббельне водились хорошие и опытные.

— Воображаю этих Аяксов! — возмутился Лабрюйер. — С их парижским прононсом!

— Ваш не лучше! — отрубила Терская.

— Я убью этого верзилу, — пообещал Лабрюйер. — Он же видит, что мне просто нельзя пить, я теряю память и смысл… Видит! И тащит за собой!

— Ступайте и хоть немного поспите перед спектаклем, — велел Кокшаров. — Не отменять же его из-за этой печальной истории.

— История не печальная, а дурацкая, — возразил Лабрюйер. — Похищено восемь штук больших «бутов» — что тут печального? Мы заплатим рыбакам и за рыбу, и за то, что трубу коптильни сломали…

Тут только выяснилось, что Аякс-маленький еще не знает про убийство.

— Так вот для чего сюда Горнфельд притащился! — воскликнул Лабрюйер. — А я сразу и не сообразил! Послушайте, Горнфельд про меня… про нас с Енисеевым вопросов не задавал?

— Нет, ему и без вопросов все было ясно, — ехидно заметил Кокшаров.

Дивным образом похмелье оставило Лабрюйера. Он схватил стопку Кокшарова, где еще оставалось на два пальца коньяка, вылил в рот и выскочил из комнаты.

— Селецкую утешать побежал! — догадалась Терская. — Вот ведь герой-любовник!

— Лариса права, ее теперь по допросам затаскают, — Кокшаров вздохнул. — Но, с другой стороны, и это — реклама… Зинульчик, ты скажи дамам, чтобы в грязных капотах во двор не выскакивали, сюда сейчас все здешние бездельники понаедут — на беседку смотреть. И вообще — сидели бы они в комнатах и не высовывались, а то наговорят репортерам ерунды. Заметила, какой нехороший взгляд у этого Горнфельда? Он на бедного Лабрюйера так уставился — я думал, ткнет пальцем и рявкнет: «Убийца!»

— Он гадкий, — ответила Терская.