— Но какое отношение это имеет к госпоже Селецкой? — уже подсознательно понимая правду, спросил Кокшаров.

— А такое, что убивать сестру своего любовника ей незачем. А освободить любовника от постылой тайной жены, чтобы самой вступить с ним в брак…

Тут ровный тон полицейского инспектора переменился — в голосе зазвучало тайное торжество. Но Кокшарову было не до психологических изысканий.

— О господи…

— Это вы правильно подметить изволили.

Кокшаров задумался.

— Это не довод, — сказал он. — Актрисы слишком часто изображают бурные страсти на сцене, чтобы испытывать их в жизни. И слишком часто размахивают бутафорскими кинжалами — им оружие и в трагедиях надоело. Если они при вас заламывают руки, брызжут слезами, рвут в клочья кружевные платочки и клянутся жестоко отомстить — это чистейшее актерское мастерство, и это все, на что они способны. Я их не первый год знаю…

— Но ведь фон Сальтерн ухаживал за госпожой Селецкой?

— Ну и что? Между прочим, раз уж он так хотел на ней жениться, то он и убрал с дороги покойницу. Это ведь логично?

— Логично, — согласился Горнфельд. — Но, как вы полагаете, каким способом он бы это проделал?

— В этих способах я не знаток.

— Зато я уже знаток… Жену могут удавить, а труп вывезти и утопить в болоте, благо болотами здешние места богаты. Жену могут сгоряча пристрелить. Могут ткнуть ножом. Один флегматичный господин год назад нанес супруге одиннадцать ударов малахитовым пресс-папье по голове. Очень деловито, знаете ли, бил…

— Ну и что? — повторил свой постоянный вопрос Кокшаров.

— Отчего бы вам не спросить, как была убита фрау Сальтерн? Думаете, ей всадили нож в сердце?

— Так говорили… Разве нет?

— Хорошо, я сразу скажу: ее закололи шляпной булавкой. Знаете эти длинные булавки, которые уже немало господ и дам оставили одноглазыми? Стальной острый штырь, на котором крепится головка, опаснейшее оружие, если знать, куда бить. Но и случайно можно попасть в нужное место. Госпоже Селецкой удалось. А вы, обнаружив труп, не увидели головку булавки под шалью, да и никто не заметил, пока тело не оказалось на столе в прозекторской.

— Но почему именно ей? Мало ли дам могли иметь виды на Сальтерна?

— Наши агенты получили эту булавку, когда доктор вынул ее из тела покойницы, и пошли с ней по лавкам. Поиски заняли ровно час. Булавка — работы рижского ювелира Моисея Рехумовского. Он сдает свои произведения в лавку мадам Арнольд. Рехумовский показал, что сделал всего одну такую булавку — у него были два одинаковых хорошо отшлифованных небольших аметиста, только два, и он додумался сделать из них крылышки золотой мухи.

— Мухи? — кокшаровская память выкинула из закромов два лиловых пятнышка.

— Да, сударь. Мы спросили приказчика мадам Арнольд, и он показал — в лавку приходили четыре дамы, подняли много шума, нарочито толковали о театре, в котором служат. Они приходили дважды и оба раза набирали много товара. Приказчик запомнил, что они искали диадемку для некой Елены в древнем греческом вкусе, но диадемки не было. А один из наших агентов имеет осведомителя в театральных кругах. Тот и навел на мысль, что дамы — из труппы господина Кокшарова. Вчера агенты приводили приказчика на ваше представление, и он опознал госпожу Селецкую — именно она взяла булавку с мухой…

— Ч-черт… Но она не могла убить! Не могла, понимаете? Булавку у нее похитили!

— И какой же потомственный кретин, смею спросить, станет похищать булавку, чтобы при ее посредстве совершить убийство? Когда столько иных способов, а этот совершенно ненадежен?

— Такой, которому нужно отвлечь от себя подозрение и подставить под удар постороннее лицо!

— Мы опросили всех знакомцев Сальтерна. У него не было другой дамы сердца, кроме мнимой сестрицы, — может, иногда захаживал в известные заведения, может, говорил дамам комплименты, не более того. А в госпожу Селецкую он, судя по всему, не на шутку влюбился, и она ответила ему взаимностью. Чего ж не ответить — он мужчина видный и, как это по-русски? Жених завидный. Для такого можно и потрудиться, — неприятным голосом сказал Горнфельд. — А у мнимой фрау Апфельблюм врагов в Риге не было — напротив, все ее любили…

— А из ее прошлой жизни? До той поры, когда она приехала сюда в качестве сестры Сальтерна?

— До той поры она была смиренной девицей и готовилась честно нести звание старой девы. Очевидно, вы не знаете нравов в небольших германских городках. Там очень — очень! — пекутся о репутации. Господин Кокшаров, я вам соболезную, но с Селецкой вам придется расстаться.

Лабрюйер и Енисеев были вызваны в полицейский участок по делу о покраже «бутов» из коптильни и злоумышленном повреждении трубы оной. Убытки они компенсировали, о том же, для чего поломали трубу, ничего сказать не могли, поскольку сами не знали.