Стрельский имел в виду, что самостоятельное расследование этого дела привлечет внимание сыскной полиции и будет прервано самыми жесткими мерами.

— Нет, — отвечал Лабрюйер. И Енисеев очень внимательно посмотрел на него.

В самом деле, до сих пор собрат Аякс во всех подвигах шел у него на поводу, время от времени комически возмущаясь результатом; Лабрюйер, например, не мог понять, как вышло, что он ночью оказался в купальне, одетый в дамский плавательный саржевый костюм с ленточками и кружевными оторочками. Но, оказывается, этот пьянчужка умел сказать «нет».

— Молодые люди, без адвоката не обойтись, — настаивал Стрельский.

— Это будет рижский адвокат. Вы не знаете рижан — он попытается защитить Селецкую, но всей душой будет против нее, и у него ничего не получится, только вместо десяти лет каторги добьется пяти. Она здесь — чужая, а чужих рижские бюргеры не любят, — объяснил Лабрюйер. — Самое разумное, что мы можем сделать, — это собрать доказательства невиновности Селецкой. Нужны серьезные доказательства, чтобы противопоставить их орудию убийства и веской причине.

— Я понятия не имею, где такие доказательства берут, — сказал Енисеев. — И если мы начнем сейчас их искать и приставать с расспросами к чужим людям, это добром не кончится. Мы даже можем ненароком причинить большой вред Селецкой. Ну как выяснится, что ее до убийства встречали с покойницей и что она покойнице угрожала?

— Как? Госпожа Селецкая по-немецки знает очень мало, а покойница приехала из какой-то германской глуши и по-русски была — ни в зуб ногой!

— Угроза не обязательно должна быть словесная. Прости, брат Аякс, но я в эту авантюру не полезу, — четко сказал Енисеев. — Из самых разумных соображений.

— А я полезу.

С тем Лабрюйер и ушел.

— Вот ведь дурак, — буркнул Енисеев.

— А может, и не дурак. Он ведь здешний. Может, он сообразит, кого спрашивать, — примирительно сказал Стрельский. — Я, конечно же, против авантюр, кроме амурных, конечно… Однако для него немецкий язык — почти родной…

— Эй, Стрельский, Лабрюйер, Енисеев! Пожалуйте репетировать! — крикнул им издали Славский.

— Черт бы побрал эту «Елену»! — воскликнул Славский. Ему предстояло плясать в обнимку с Полидоро (тут он не возражал) и с Эстергази (а это его приводило в ужас).

Репетиция была очень важная: уже и ввод одного актера в готовый спектакль — порядочная морока, а тут наметились сразу два ввода: Танюши на роль Ореста и Эстергази на роль Парфенис. При этом за Эстергази еще оставалась роль Елениной рабыни Бахизы.

И нужно было пройти хоть в полноги все сцены с участием Ореста. Скучно, а ничего не поделаешь — обстоятельства вынуждают.

Когда удалось согнать во двор весь состав «Прекрасной Елены», оказалось, что куда-то сгинул Лабрюйер. Его вызвался поискать Николев — и не нашел.

Первым сообразил, в чем дело, Енисеев.

— Этот чудак вообразил себя сыщиком!

— И что? — спросил Кокшаров.

— Ничего — отправился искать настоящего убийцу фрау фон Апфельблюм.

— Ого… — даже с некоторым уважением произнес Лиодоров, а Савелий Водолеев выразил общее мнение одним-единственным словом:

— Допился!

Все смешалось в голове у новоявленной солистки Тамары Олениной: новая роль, аэропланы, велосипеды, венчание, убийство, Селецкая… И потому она не сразу вспомнила о странном явлении мужчины, сильно похожего на Енисеева, на ипподромной конюшне.

С одной стороны, когда пытаешься уснуть в незнакомом месте, непременно всякая чушь в голову лезет; могло привидеться и кое-что похуже, чем Енисеев; опять же — перед глазами было яркое пятно света из торца электрического фонарика. А с другой — уж больно похожий профиль. И были вроде усы, торчащие из-под носа на вершок. Если бы артист прилепил себе, играя отставного вояку, такие усищи, то публика бы его освистала. А у Енисеева это украшение было природным, оставалось лишь причесывать его и подкручивать кончики.

Но это, очевидно, был фон Эрлих. Не мог Енисеев оказаться на ипподроме — он в это время колобродил с Лабрюйером, воровал «бутов» и громил коптильню. Просто не мог!

И, в общем-то было не до него — предстояло во всей этой суете найти время и возможность, чтобы вместе с Николевым исповедаться и причаститься перед свадьбой. А это значит — хотя бы накануне исповеди отстоять в церкви службу. Но как ее отстоишь, когда то спектакль, то концерт?

Алеша Николев тоже был озабочен и церковной службой, и исповедью. Дело в том, что он пытался быть современным молодым человеком и, учась в гимназии, еле-еле получил тройку по Закону Божию; получить больше было среди одноклассников просто неприлично. Вот и вышло, что он в последний раз причащался больше года назад. И имелись основания полагать, что отец Николай в церкви отчитает его и прогонит: ступай, чадо, замаливай грехи и не приходи, пока не исправишься. У Алеши же просто не было времени на исправление. Плюс к тому — ближайшие вечера были заняты спектаклем и концертами.