Шрифт:
— Что за безумная старуха? — спросил Енисеев. — Какой я ей Алоиз?! Господа, это просто чушь какая-то, околесица…
— Фрау права! — вдруг заявил Водолеев. — Я все думал — откуда мне имечко-то знакомо! Алоиз! Вспомнил, черт возьми меня совсем, вспомнил! Иван Данилыч, господин Линдер, велите этому жулику показать свой портсигар!
При этом маленький Водолеев простирал руку к Енисееву жестом римского патриция, и указательный перст целился аккурат в нижнюю пуговицу жилета.
— Что — портсигар? — удивился Енисеев. — На кой вам мой портсигар?
— А вы не спорьте и покажите, — предложил Линдер.
Енисеев полез в карман пиджака, не глядя вытащил позолоченную коробочку и протянул полицейскому инспектору, но ее перехватил Савелий и ловко открыл.
Папирос в портсигаре было пять штук, и потому одна из его стенок изнутри была свободна.
— Вот, вот! — торжествовал Савелий. — Я вспомнил! Глядите, глядите все!
На стенке были изнутри выгравированы немецкие слова.
— Так… — произнес Линдер и показал эти слова Лабрюйеру, который сразу перевел их на русский:
— «Любимому Алоизу от верной невесты Трудль. 16 марта 1908 года».
— Но это же не мой портсигар! — вглядевшись наконец в безделушку, воскликнул Енисеев.
— Ваш, ваш! — завопил Савелий. — То-то я думал — откуда имечко знакомо? Он меня папиросками угощал! Я видел, но не догадался! А имечко-то — вот оно!
— Ну, Линдер, видите?! — перекрикивал его Лабрюйер. — Теперь все сходится? Забирайте добычу!
— Черта с два! — с этими словами Енисеев оттолкнул Славского, Николева, бросил Лабрюйеру в ноги стул и выпрыгнул в открытое окошко.
Глава двадцать вторая
Азарт погони, знакомый Лабрюйеру не понаслышке, проснулся в душе — и он, сбив с ног Водолеева, кинулся к тому же окну, вскочил на подоконник и полетел во мрак.
Револьвер он выхватил, кажется, на лету.
Наверху визжали дамы, кричали мужчины.
Длинноногий Енисеев, приземлившись в многострадальную клумбу с ноготками, погасил энергию падения, повалившись на бок и перекатившись по цветам на дорожку. Там он вскочил и понесся к калитке.
Коротконогий Лабрюйер проделал тот же трюк и, лежа на утоптанной земле, дважды выстрелил по мелькнувшей тени.
За углом, на лестнице, загремели шаги — во двор выскочили агенты, за ними — Линдер.
— Он к морю побежал! — догадавшись, крикнул Лабрюйер. — Он спрячется в дюнах!
Четвертым из дома выскочил Алеша Николев.
— Я покажу! Я все покажу! Я все дюны излазил! — завопил он и помчался за полицейскими.
Лабрюйер попытался встать — и тут только ощутил боль. Он подвернул левую ногу.
— Стрельский! Водолеев! Не выпускайте Полидоро! Она — сообщница! — закричал он. — Удержите ее!
Несколько секунд спустя в окне появился Стрельский.
— А знаете, она пропала! — сообщил артист. — Как корова языком слизнула!
— Черт бы вас всех побрал! — ответил на это Лабрюйер. — Спуститесь сюда кто-нибудь, я ногу повредил!
Минуту спустя артисты уже окружили Лабрюйера, поставили его на ноги, Водолеев подставил плечо, обхватил его за талию, и в обнимку они добрались до веранды. Туда же явились и Кокшаров с Терской.
— А я ведь не верил, будто вы на что-то способны, — сказал Кокшаров. — Теперь Валентиночка спасена, и «Прекрасная Елена» возрождается к новой жизни. Спектакль спасен!
— Как вы упустили Полидоро? — спросил Лабрюйер. — Стрельский, бегите на дамскую дачу! Может, она за своим имуществом побежала. С дамами это бывает — пытаются спасти тряпки, когда нужно удирать во весь дух… Заморочьте ей голову, вы это умеете… Послушайте, Иван Данилыч, у этого мерзавца еще один сообщник есть на штранде — по меньшей мере один. Притворяется почтальоном. А Полидоро исполняла поручения — может, записки этому почтальону передавала, может, словесные поручения или деньги, я не знаю.
— Отчего вы не предупредили меня?
— Я не был уверен. Самсон Платонович, что вы стоите? Савелий Ильич, бегите с ним, она может быть вооружена. Я до последнего не был уверен — пока Хаберманша его не опознала. Теперь ясно, зачем я ему потребовался. Все газеты наши подвиги воспевали — и всякий наш пьяный подвиг давал ему несокрушимое алиби. Может, он мне какую-то дрянь в водку или пиво подмешивал! Где Хаберманша?
— Наверху, с ней там Лариса. Старушка рыдает и зовет свою бедную Дору.