– Уже поступила, – мой голос оставался твердым, – звонок сделан.

– Позвони им снова! Скажи, что передумала!

– Я бы соврала, в любом случае, обратного хода нет. Мое место уже отдали кому-то другому.

Мама застонала.

– Лиззи, я могу лежать с трубкой в руке и без твоей помощи.

– Ты не хочешь меня здесь видеть?

– Я хочу, чтобы ты училась в колледже!

– Это временно, – сказала я, извлекая свой список продуманных аргументов. Я готовилась к разговору с тех пор, как получила первое письмо о приеме в колледж. – Как только начнется химиотерапия, кому-то понадобится тебя сюда привозить. И напоминать тебе, какие таблетки принимать.

Она закатила глаза.

– Я не дряхлая старуха, просто заболела.

– Часть твоих лекарств затрагивает кратковременную память, и большую часть дней тебе не захочется готовить для себя. Поскольку колледж откладывается по медицинским причинам, за мной стопроцентно закрепят место. К тому же не забывай, какое-то время у тебя будет маловато дохода, так что в следующем году мое заявление о предоставлении материальной помощи будет выглядеть естественно. Сплошь одни плюсы.

Она долго меня разглядывала. На другом конце палаты старый пациент напевал под музыку. Привидение сидело неподвижно, сложив руки.

– Слишком много ты обо всем думала, – сказала мама.

– Ты хочешь сказать, что с моей логикой не поспоришь?

– Этим я хочу сказать, что ты могла бы поделиться со мной своими размышлениями раньше.

– Ты велела мне вообще не думать о твоей болезни.

Вздохнув и признав поражение, мама уставилась в одну точку.

– Хорошо, Лиззи, но всего на год. Нельзя, чтобы ты ради меня отказывалась от своей жизни.

Я взяла ее за руку.

– Мама… прямо здесь, в этой комнате, с тобой – это и есть жизнь.

Мама обвела взглядом комнату – мигающие огоньки на трансфузионном аппарате, [134] лампы дневного света на плитках потолка, трубку в своей руке – и с дурашливым видом глянула на меня.

– Отлично. Значит, жизнь – не удалась.

Я не стала спорить. Жизнь непредсказуема и ужасна, ее слишком легко потерять. Жизнь полна культов смерти и психопатов, неудачного выбора времени и скверных людей. Четыре мерзавца с огнестрельным оружием способны убить целый аэропорт народа, микроскопическая ошибка в мамином костном мозгу может слишком рано ее у тебя отобрать. В праведном гневе можно сделать одну-единственную ошибку и лишиться самого любимого человека.

Тем не менее жизнь бесценна, потому что иначе мы бы так не страдали.

– Я хочу быть рядом и тебя поддержать, – сказала я.

Мама улыбнулась.

– Мило, а ты уверена, что не пошла в колледж потому, что хочешь быть поближе к своему парню?

Должно быть, мое лицо выдало чувства.

– Он больше не твой парень?

– Не знаю. Я его давно не видела.

По пути на больничную парковку мы прошли через зал ожидания. Я увидела дверь кабинета неотложной помощи, но маме нужно было зайти в туалет, и на минуту я оказалась одна в многолюдном, полном суеты коридоре. Я прислонилась к стене и разглядывала пол, надеясь больше не увидеть ни одного призрака.

Но, должно быть, что-то заставило меня поднять глаза.

Парамедик катил перед собой пустое кресло-каталку. Он был молод и привлекателен, с веснушчатой бритой головой и намеком на усы. На одном плече у него висело переговорное устройство, а спецодежда измялась, словно после долгой смены.

Он мимоходом глянул на меня, мы на мгновение встретились взглядами, и он решил задержаться. Его кожа светилась, и я различила это сияние даже в жестком свете флуоресцентных ламп больничного коридора.

На усталом лице парня пробилась улыбка. Он тоже увидел мое свечение.

– Чем-нибудь помочь? – спросил он.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду.

– Нет, спасибо. Я здесь с мамой. – Я покосилась на дверь уборной.

– Ясненько. Но ты выглядишь так, будто наткнулась на особо мерзопакостное привидение. – Он посмотрел в конец коридора и понизил голос: – Здесь можно столкнуться с парочкой жутких привидений. Они – настоящие гады, из категории «не оживлять ни при каких обстоятельствах».

– Здесь наверняка такие есть, – содрогнулась я. – Но я в порядке, просто выдалась пара трудных деньков.

– Верно, – кивнул парамедик и снова взялся за ручки кресла-каталки. – Надеюсь, с твоей мамой все будет отлично. Дай мне знать, если надо подмазать какие-нибудь колесики. Что-что, а связи у меня есть.

– Правда? – Мне удалось улыбнуться. – Спасибо.

Он подмигнул.

– Мы, светочи, должны держаться друг друга.

Усмехнувшись, он покатил кресло к отделению «Скорой помощи», а мне пришло на ум, что, вероятно, большую часть дней ему труднее, чем мне, и неважно, умерли его родители или живы.