–  Почему нет?

Марину немного смущала сдержанность этого стройного мальчика. Он знал себе цену. И даже то, как он начал за ней ухаживать, было оттенено неугасимым и бессонным чувством собственного достоинства.

Она ловила себя на том, что в его присутствии немножко суетится…

В гости на ужин, постепенно переходящий в завтрак, он не напрашивался. Это и так было ясно - хочет, хочет. Но не станет ставить в неловкое положение ни Марину, ни себя.

А она, прекрасно осознавая одиннадцать лет разницы в возрасте, то устремлялась к нему, то отступала.

И, наконец, решилась.

Они купили коробку самых разных пирожных, яблоки, виноград, и Марина ждала, что он выберет на алкогольных полках бутылку какого-нибудь достойного вина. Не выбрал. А говорить ему: "Дорогой, вино нужно не тебе, а мне - чтобы расслабиться и выкинуть из головы благопристойную ахинею" Марина никак не могла.

Дома их встретил Кеша, обнюхал гостя, поворчал для порядка и ушел на свой коврик.

–  Ему уже одиннадцать, - сказала Марина.
– Ты бы его раньше видел. Он никому слова не давал сказать. А теперь словно разучился лаять.

–  Может, сперва его выгулять?
– предложил гость.

И стало ясно - он здесь останется. Надолго. До утра.

–  Нет, он привык попозже, - не выдавая радости, ответила Марина.
– Сейчас чайник включу.

На стол она накрыла в комнате - красиво, с льняными салфетками ручной работы, с чашками настоящего фарфора, не молочного французского стекла. Он сел, налил ей и себе чая. Воспитанный мальчик, подумала Марина, и как же он начнет?

–  Давно хотела спросить - почему у тебя такое несовременное имя.

–  Это отцовское.

–  Ты, значит, Наум Наумович?

–  Выходит, так. Только меня все зовут по фамилии. Если по имени - могу и не отозваться.

Это она знала. Когда они познакомились, а было это в пьяноватой компании системщиков, кто-то упорно называл его Адиком, Адькой. Действительно, так лучше, чем Наум. Тут и уменьшительное-то не сразу придумаешь.

–  Значит, только Адик?

–  Значит, только Адик, - он улыбнулся.

–  И всегда так звали? С самого начала?

Она имела в виду раннее детство.

–  Я плохо помню детство. Если честно - почти не помню. Есть люди, которые вспоминают, как их мама рожала. А я вообще мамы, кажется, не помню.

–  А с какого возраста ты себя помнишь?

Адик-Адлер явно удивился вопросу.

–  Никогда об этом не задумывался.

–  Ты на маму похож или на папу?

–  На папу, - неуверенно ответил гость.
– А вообще я ее почти не знал. Так получилось, что она с нами не жила. Может быть, я и в нее тоже уродился.

–  А я даже не представляю, как это - детство без мамы. Знаешь, что я помню? Как мы с ней идем, я совсем маленькая, по лугу, она останавливается и говорит: Мариша, вот это - пастушья сумка, а это - лютик, а это - белый донник. Потом она мне пижму показывала, и как малина цветет. Ничего так хорошо не запомнила, как эти желтые цветы - лютик и пижма.

–  Пастушья сумка - это что, цветок?
– удивился Адик-Адлер.

Нормальное удивление городского ребенка, подумала Марина, нужно будет как-нибудь выбраться с ним на природу.

–  Вроде цветка. Вообще это лекарственное растение. А что, вам в садике не рассказывали?

Марина была убеждена - все люди прежде, чем стать взрослыми, ходили не только в школу, но и в детский сад. Во всяким случае, таких, что росли дома, ей еще не попадалось.

И тут выяснилось, что Адик-Адлер - как раз домашний ребенок.

–  У меня была какая-то болезнь, что-то с нервами, и ко мне приходили воспитатели. Я даже во двор почти не выходил, - признался Адик-Адлер.
– И в школе учился экстерном.

–  Все десять лет?

–  Почему десять лет?

–  Столько учатся в школе. Или теперь - одиннадцать?

–  Я не знаю, я ведь очень рано начал учиться. Ко мне приглашали учителей, тренеров, а Семен Ильич вообще жил у нас в доме. Он со мной каждый день занимался.

Спрашивать, что за болезнь такая, было нетактично, парень выглядел вполне здоровым. Вот разве что румянец. Марина слыхала, что у туберкулезных больных - самый красивый румянец. Но, помилуйте, какой туберкулез? Парень холеный, как голливудская звезда! Родители, или кто там с ним живет, пылинки с него сдувают. У него маникюр и, возможно, педикюр.

–  Тебе теперь восемнадцать?
– вдруг спросила Марина.

Адька-Адлер ответил не сразу.

–  Ну… да. А это имеет значение?

–  Не знаю. Просто занять такую должность в Росинвестбанке в восемнадцать лет, даже с феноменальными способностями…

–  Никакие не феноменальные. Я читал - бывают дети, которые в двенадцать лет в голове шестизначные цифры перемножают, и вообще…

–  А ты можешь - шестизначные?

–  Зачем? Для этого калькулятор есть. Я - системщик. Послушай, Мариш, тот мужчина, с которым ты в ресторане была, - он кто?