– Генерала убило!

Он побежал назад. Кульнев лежал на спине. Пушечное ядро оторвало ему обе ноги. Но он был еще жив. Окружившие его офицеры пытались подсунуть под него плащ. Кульнев ругался:

– Не надо, оставьте.

Вдруг он приподнял голову, посмотрел на то, что осталось от ног, с выражением протеста на лице сорвал с шеи Георгиевский крест и бросил его окружавшим.

– Возьмите. Пусть неприятель примет труп мой за труп простого солдата и не тщеславится убитием русского генерала.

Он умер через минуту или две. Солдаты и офицеры положили его, уже мертвого, на два связанных плаща и понесли следом за отступавшими батальонами. Арапов шел позади, еще не веря случившемуся. Свиридов, несший тело генерала вместе с другими, что-то кричал ему, но он не понимал слов да и отвечать не мог: слезы душили его.

* * *

После гибели Кульнева положение Арапова в корпусе прикрытия сделалось неопределенным. Дело в том, что Кульнев так и не успел "узаконить" его в должности адъютанта и денежное довольствие ему не шло. Поручик Свиридов советовал ему обратиться к самому графу Витгенштейну. Арапов долго колебался - идти или не идти?
– и в конце концов решился.

Граф принял его холодно, даже с некоторой подозрительностью. Он сухо сообщил, что никакого рапорта от покойного Кульнева о назначении морского офицера на должность адъютанта не получал. "Не успел, наверное, написать сие", - добавил он при этом с оттенком иронии. Однако, узнав историю Арапова о том, что в Вильно этому морскому офицеру довелось почти сутки прожить в смежной комнате с государственным секретарем Шишковым, провести ночь под одной крышей с самим российским императором, он переменился к нему и предложил остаться служить в штабе.

Командующий не понравился Арапову с самого начала. Кульнев как-то, еще задолго до рокового сражения, сказал о нем так: "Умен на копейку, а рисуется на рубль". Многие его высмеивали за желание прослыть среди низших чинов добрым начальником. Однажды перед строем гусар он сказал: "Я вам добрый дядюшка, меня должны почитайт, как я почитайт доброго государя". С тех пор и пошло: добрый дядюшка да добрый дядюшка - "Наш добрый дядюшка сказал то-то", "Наш добрый дядюшка поехал туда-то"...

Объявляя Арапову о решении оставить его при своей особе, граф сказал ему нечто, похожее на то, что уже однажды говорил гусарам:

– Будете почитайт, буду вам добрый дядюшка.

Арапову стало смешно. Еще куда ни шло, если бы говорил о себе такое выживший из ума старик. Граф был в самом расцвете, ему едва исполнилось сорок четыре. Нет, далеко этому графу до настоящих генералов! Не хотелось Арапову идти под его начало. Но что поделаешь? Не подчиненные выбирают себе начальников, а начальники подчиненных.

Выйдя от командующего, Арапов хотел было сразу идти в свой отряд, чтобы взять личные вещи, но тут внимание его привлекли стоявшие у коновязи офицеры, один из которых, во флотском мундире, показался ему знакомым. Он подошел ближе и вскрикнул от радости: тот, что был во флотском, оказался лейтенантом Макаровым, бывшим флаг-офицером Сенявина.

– Боже мой, вы ли это? Кажется, уже вечность не виделись!..

Они обнялись, расцеловались. Потом начались обоюдные расспросы.

– Где Дмитрий Николаевич?
– спрашивал Арапов.
– Я слышал, будто бы в отпуск уехал.

– Был, вернулся. Теперь в Петербурге.

– Командует флотом?

– Каким там флотом? Без дела сидит.

Макаров рассказал, что Сенявин, желая получить назначение на службу, обращался с письмом к министру Траверсе, но тот ему даже не ответил.

– Если бы вы знали, какой бездушный человек этот наш новый министр! с горечью сказал Макаров.
– Просто непонятно, как государь мог остановить на нем свой выбор?

– А другие министры разве лучше?
– подал голос молодой подпоручик, отвязавший лошадь от коновязи.
– Когда заурядный повелитель желает выглядеть незаурядным, он не допускает к своему кругу людей умнее себя.

Слова подпоручика прозвучали со столь неожиданной дерзостью, что Макаров и Арапов не нашлись что-либо сказать. Подпоручик, отвязав лошадь, хотел было уже садиться в седло, но раздумал, увидев появившиеся подводы с ранеными солдатами. Обоз замыкали две крестьянские телеги, на которых сидели бабы с ребятишками. Кто-то из маленьких плакал, но сидевшие в телеге на плач не обращали внимания. Проезжая мимо, бабы смотрели на офицеров с опаской, словно боялись, что те могут повернуть их обратно.

– Куда вы?
– спросил Арапов.

– Кто примет, погорелые мы...
– ответили с последней телеги.

– А мужики ваши где?

– Погорелые мы...
– повторил тот же голос.

– Боже, сколько горя принесла эта война и сколько еще принесет, промолвил Макаров с состраданием.

– Вы правы, - согласился с ним подпоручик, все еще остававшийся у коновязи.
– Слез много и будет еще больше.

Он легко влез в седло и поскакал прочь.

– Кто это?
– спросил Арапов.