– Это верно, Федор Федорович, - сказал Арапов.
– Всем выдался адмирал - и умом, и душой. Отчизне предан безмерно. Люблю я его. А государь почему-то не жалует, - добавил он с горечью.

– Всем царям не угодишь. Главное, чистую совесть перед Отечеством иметь. Цари меняются, Отечество остается. Впрочем, довольно об этом, сказал Ушаков, нахмурившись.
– Расскажи лучше о себе: ведь есть о чем рассказывать.

– Рассказывать, конечно, есть о чем...

Арапов вдруг замолчал. На его лице выразились страдание, появился пот. Было видно, что он терпел страшные боли, имевшие начало где-то внутри иссохшего тела. Ушаков в растерянности стал поправлять под ним матрац, подушку. Арапов глазами попросил не трогать его. Он мучился молча, мучился минуты две или три, а когда боли наконец стихли, болезненная напряженность на лице сменилась выражением виноватости.

– Странно...
– заговорил он усталым голосом.
– Когда к человеку приходит телесная беспомощность, ему не остается ничего другого, как заниматься воспоминаниями да размышлениями. И знаете, о чем я размышляю? Ушаков промолчал.
– Я размышляю, - продолжал Арапов, - о вывертах своей судьбы... Когда думаю о прожитом, мною овладевает чувство, будто однажды дорогу мне перешел злой дух, я в испуге шарахнулся со своей дороги на другую и с тех пор иду этой чужой дорогой, занимаюсь не своим - чужим делом... Я делал всегда не то, что следовало бы делать. Это чувство не оставляло меня даже в эскадре Сенявина. И в этой войне с Наполеоном я тоже не имел своего настоящего места. Вроде бы находился вместе со всеми и в то же время чувствовал себя чужаком, которому место на обочине.

– Подобные мысли приходят не только к тебе, - грустно промолвил Ушаков.

Глядя на Арапова, Ушаков вспомнил о встрече с монахиней из Темниковской обители, которая вместе с другими черницами собирала пожертвования на войну, - о той самой, в которой он каким-то чутьем угадал бывшую невесту Арапова. Подумал: сказать сейчас о ней Арапову или не сказать? Решил пока не говорить. Напоминание о пережитых страданиях могло бы только усугубить его состояние, к физическим болям прибавить боли душевные. К тому же может вдруг выясниться, что это и не она вовсе, что он, Ушаков, просто ошибся, приняв монахиню за невесту Арапова... Нет, обо всем этом лучше пока помолчать. Лучше сначала поговорить с ней, монахиней. Если подтвердится, что это действительно та, за которую ее принял он, Ушаков, тогда другое дело, тогда стоит рассказать ей все самой, и пусть она сама решит, как быть. Вернется к нему - хорошо, не вернется - все останется, как было...

Вошел лекарь, неся в руках два котелка с каким-то варевом. Поставив котелки на столик, сказал Ушакову:

– Прошу прощения, Федор Федорович, время обеда, больному подкрепиться надо.

Ушаков кивнул Арапову:

– Я утомил тебя, не обессудь. Приеду завтра. Теперь я буду ездить сюда часто.

– Спасибо, Федор Федорович!

Арапов смотрел на него тем продолжительным преданным взглядом, каким могут смотреть только истинные друзья, не привыкшие выражать верность дружбе словами. И от этого его взгляда Ушаков почувствовал смущение, он заторопился и вышел за дверь, не сказав больше ни слова.

Ушаков пошел к протоиерею Асинкриту. Решение пришло в последнюю минуту: пойти и все рассказать духовному сановнику. Отцу Асинкриту не составит труда пройти в женскую обитель и встретиться с той, кто, быть может, Арапову сейчас более всего нужен. Божьим служителям легче договориться между собой.

Протоиерея Ушаков застал за Библией. Увидев гостя, Асинкрит оставил чтение и пригласил к столу. Беседа между ними, как всегда, полилась непринужденно, с обоюдной откровенностью, без недомолвок.

Сначала поговорили о госпитале, о больных вообще, потом Ушаков рассказал об Арапове и его невесте, соблазненной и обманутой одним ничтожным человеком, о том, что эта женщина, возможно, находится в Темникове, в женской обители. Асинкрит был взволнован его рассказом.

– Вы говорите, что встретили ее на улице?

– Да, но я не совсем уверен, что это она. Она приняла имя Аграфены.

– Да будет воля Божья, - подумав, сказал Асинкрит.
– Я найду ее и поговорю с ней. Постараемся помочь вашему знакомому.

На этом разговор закончился, и Ушаков уехал домой.

Наступил новый день. Ушаков, как и обещал Арапову, снова приехал в госпиталь. В то же самое время, что и вчера. Однако в этот раз у дверей в палату его остановил лекарь:

– Я ждал вас здесь, чтобы предупредить. Больной не один. У него монашка.

– Монашка?

– Черница из местной обители. Уже более часа, как вошла и все не выходит.

– А вы уверены, что монахиня?

– На глаза пока не жалуюсь, - обиделся лекарь.
– Можно сказать, еще молодая, красивая. Прикажете доложить ему о вас?

– Не стоит, - возразил Ушаков, - пусть одни побудут, а я приеду в другой раз, может быть, даже завтра.

Ушаков поспешил к выходу. Он был несказанно рад. Он не сомневался, что за монахиня сидела сейчас у Арапова. То была его бывшая невеста - та, которую он, Арапов, долго искал и не мог найти. Все устраивалось как нельзя лучше.

Да восторжествует справедливость!

* * *

На другой день Ушакову пришла пенсия, и вместо того чтобы ехать в госпиталь, как он собирался, пришлось тащиться в монастырь, чтобы вернуть долг Филарету. Впрочем, на настроение это не повлияло. Настроение было хорошее. Игумен заметил это сразу. Приняв деньги и небрежно сунув их в ящик, он посмотрел на него и восхищенно покачал головой: