Что вы говорите?

Ах да, конечно - с покойным отцом убитого... теперь-то ясно, почему так вздорожала соль, поставляемая на материк с соляных варниц Эвбеи!..

И во главе стоустых полчищ Геракл ворвался в священные Дельфы.

– Омой руки в Кастальском источнике!
– сурово сказали жрецы, преградив путь герою, когда тот шагал по мощеной дороге мимо скалистой восточной стены.
– И вознеси хвалу лучезарному Аполлону!

– Нимфа Касталия превратилась в Кастальский ключ, спасаясь от домогательств вашего бога, - был ответ.
– Не омою рук в слезах несчастной! Прочь с дороги!

– Надень лавровый венок!
– строго приказали жрицы, встав перед Гераклом у входа в храм.

– Нимфа Дафна стала лавром, лишь бы не уступить похотливому Фебу, был ответ.
– Не одену венка из волос несчастной! Посторонитесь!

– Нет тебе очищения!
– возгласила разгневанная пифия, и грозно дрогнул туман над расщелиной скалы.
– Нет и не будет!

– Аполлон убил юного Гиацинта, сына басилея Амикла, - был ответ. Кто очистил от скверны твоего бога, женщина?!

– В этом храме, безумец, тебе прорицать не будут!

– Я сам себе храм и прорицатель, - был ответ.
– Уйди, женщина, и не стой между мной и богом!

И Геракл кощунственно схватил золотой треножник, на который садилась пифия во время пророчеств.

– Аполлон! Где ты, Олимпиец?!
– рев этот еще долго будет преследовать пифию, в страхе бежавшую из сокровенной части храма.
– Явись и ответь Гераклу!

Ответом была огненная стрела, посланная с той стороны расщелины.

Треножник описал сверкающую дугу, золото земли столкнулось с небесным золотом, пламя с пламенем, и - только искры разметало по храму.

...Никто и никогда не узнает правды о том, как схватились между собой безумный Геракл и разъяренный Аполлон; смертный и бессмертный. Только шепнут в Дельфах, повторят от Эпира до Аттики, и эхом отзовется на Пелопоннесе: сила сошлась с силой, вынудив Зевса-Тучегонителя метнуть молнию, дабы разъединить борцов и не допустить гибели сына... а вот которого из сыновей - не шепнут о том в Дельфах, не повторят от Эпира до Аттики, и промолчит благоразумное пелопоннесское эхо.

Да еще услышит краем уха старая жрица, некогда разрешившая безымянному юродивому остаться на территории священного округа, как скажет усталый Геракл, остановившись у только что въехавшей в ворота колесницы:

– Он не виноват. Гермий не открыл ему всей правды... нет, Феб не виноват. Он даже не знал, что его любимец, Адмет [Адмет, басилей Фер, аргонавт - любимец Аполлона, который не раз спасал Адмету жизнь; за семь лет до описываемых событий Адмет предлагал друзьям, родителям и челяди умереть вместо него (т.е. быть искупительной жертвой); согласилась лишь жена Адмета Алкестида, которую потом Геракл отбил у бога смерти Таната; позднее замалчивали, почему любимец Аполлона Адмет при всех его добродетелях не собирался умирать сам за себя, предлагая эту честь другим] из Фер - Одержимый.

И кивнет молодой возница с запавшими немолодыми глазами, а стоявший рядом с ним мужчина спрыгнет наземь и подойдет к Гераклу.

Сморгнула старая жрица, пожевала высохшими губами, переводя взгляд с одного брата на другого, да и пошла себе прочь - так и не услыхав, как тихо выдохнул Ификл:

– Никто не виноват; и все виновны. Не очищать тебя надо, Алкид, спасать. Спасать тебя от тебя.

В это время на Олимпе звучало слово златолукого Аполлона:

– Я пойду на Флегры только вместе с великим Гераклом, лучшим и несчастнейшим из смертных; или не пойду вовсе.

И Крониды переглянулись в смущении.

– Ты знаешь, как?
– спросил Геракл.

– Надеюсь, что знаю, - был ответ.

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

СТРОФА

...Тяжелый, давящий рокот Великой Реки все удалялся, и чудилось в нем изумление, словно нечто такое мимоходом отразилось в древних водах, чего до сих пор не видели они. А если и видели - то все равно не поверили возникшему отражению.

Ближе, все ближе багровые отсветы, и вечный сумрак тропы скорбящих теней начинает понемногу отступать перед этими зловещими сполохами; поворот, еще один - и призрачные языки неживого пламени, отливающие чернотой в самой сердцевине своей, бросаются навстречу двум путникам чтобы испуганно отшатнуться и исчезнуть в стенах, светящихся тревожным багрянцем, как если бы они были сложены из чуть подернувшихся пеплом углей; а путники идут дальше, все глубже спускаясь в запретные для смертных недра Эреба.

– Жди меня здесь. Я сам приведу его.

– Что скажет Владыка?

– С дядей все договорено. Жди...

И более легкая фигура стремительно исчезает в одном из боковых проходов, подобных ветвящейся сети сосудов внутри тела подземного исполина.

Второй путник остается один; осматривается по сторонам. Здесь пышущие скрытым жаром стены расступаются, образуя подобие зала с теряющимся в темноте невидимым сводом. В центре зала стоит некогда гладко обтесанный, но теперь местами выщербленный неутомимым каменотесом-временем камень странной пятиугольной формы и высотой локтя в полтора.