– Тпррр, чортъ! Чего лошадей бьешь?!
– ругались извозчики на солдата.
– Васька, Васька!

…Фррр… - отвтило изъ темноты успокаивающимъ фырканьемъ.

У огня загомозились. Михайла толкнулъ солдата - зачмъ по ногамъ ходитъ. Солдатъ напиралъ на Михайлу - чего пихается. Извозчики задирали.

– Я те такъ толкону, не унесешь!

– Уйди!
– вытягивалъ изъ себя Михайла.
– Лутче уйди…

– Солдатъ, не давай! Пощупай ему кашу-то!

Солдатъ напиралъ, давя угольки и расшвыривая опорками остатки костра. Михайла крякнулъ, нагнулъ голову и тяжело поднялся точно съ трудомъ отодралъ себя отъ земли.

– Иди. И-ди на чисто мсто!..

Онъ провелъ себя тяжелыми лапами по лицу, точно сбрасывалъ заслоняющую все стку, и лниво засучилъ рукава. Извозчики совсмъ заломили свои козыри и задорили.

– Ставься, елова харя!
– насовывался солдатъ, поплевывая въ сухiе кулаки.
– Я те покажу Калугу!..

– Чук!
– издалъ короткiй сторожкiй звукъ проснувшiся Трофимъ.
– Убьетъ! Ми-ша… человка убьешь…

– Не пущай его, убьетъ!
– кричали изъ артели еще не упившiеся.

– Пущай хватаются!
– задорили извозчики.
– Бей, солдатъ!

Солдатъ увернулся и прыгнулъ черезъ огонь въ темноту. И когда прыгалъ, блеснуло въ его рук.

– Ножъ у его!.. Хватай!

Навалились на Михайлу, но онъ скинулъ ихъ и лзъ въ темноту.

– Съ ножомъ возьму! Сломаю!

– Буду я съ тобой, съ пьянымъ… - отзывался голосъ солдата.

– Иди на чисто мсто!

Тогда выступила изъ темноты стряпуха. Весь вечеръ сидла она въ сара у накрытаго рогожкой ящича, все еще не получившаго своего мста.

– Безстыжiй ты-ы!
– укоряла она плачущимъ голосомъ.
– Робенка не схоронили… пьяница!..

Михайла исподлобья посмотрлъ на нее.

– Пойдемъ Миша… - потянула она его за рукавъ.
– Работать завтра… пойдемъ…

Онъ поглядлъ на огонь, на покачивавшагося Трофима, отмахнулся, было, и пошелъ за ней.

– Нельзя… - крутилъ головой Трофимъ.
– Бабу… двадцать пудовъ… швыркомъ…

Съ визгомъ шарахнулось съ крыльца и затопотало по трав. Голосъ Тавруева звалъ:

– Вотъ ду-ры! Да двки! Да погоди, что скажу!..

– Во-онъ, чего надыть-то!
– отозвался задорный голосокъ.
– Въ лавочк купи!

– Двочки, на пару словъ!
– баскомъ призвалъ другой голосъ.

– Ну ихъ, рвань… пойдемъ… Нютка, ты погоди…

Отвта не было.

У огонька уже спали. Извозчики забрались въ пролетки. Только солдатъ все еще что-то нашаривалъ у потухающаго костра, да лошади перефыркивались, тихо переступали и вяло пощипывали траву.

Чаще и чаще погромыхивало. Слабыми отблесками играло въ саду, и на мигъ одинъ проступали тогда красныя кладки, ярко-зеленые кусты и черное небо. Вспыхивало, и тогда притаившiйся на куч щебня приказчикъ казался маленькимъ, черненькимъ высматривающимъ зврькомъ.

Во двор затихло, и только теперь успокоился онъ - прошло. Теперь раздумывалъ, куда пойти спать. Во дворъ пойти - вс пьяные, да и негд пристроиться, а того и гляди пойдетъ дождь. Въ домъ пойти… Онъ видлъ, какъ въ его комнат чиркали спичками, и бродили тни. Тревожило не залзли бы въ узелокъ подъ подушкой, гд лежали двадцать четыре рубли.

Господа, пожалуй, и не возьмутъ а вотъ эти-то, пестрыя…

На балкон играли желтые языки оплывающихъ на бутылкахъ свчей - потягивало втромъ. Колыхались тни.

«Что такое, - раздумывалъ онъ, приглядываясь къ тому, что совершалось на балкон.
– Образованные… чиновники… Она что! а? Безъ всякаго стсненiя…»

Треснуло въ кустахъ неподалеку.

– Кто тутъ?..

Онъ спросилъ чуть слышно, скоре себя, чмъ непроглядную тьму. Затаился и слушалъ.

… Почудилось…

Ослпила молнiя, и стало еще чернй. Прокатился громъ, и приказчику стало жутко. Передалось съ затихшимъ раскатомъ, что въ темнот, за спиной, дышитъ кто-то и возится.

– Да кто тутъ?..
– опять для себя спросилъ приказчикъ.

И совсмъ нежданно незнакомый голосъ сказалъ глухо изъ темноты:

– Хозяинъ когда будетъ?

– Ффу, ты… напугалъ какъ… - сказалъ похолодвшiй приказчикъ.
– Да кто ты?

Молчало въ темнот. Почему-то стараясь не шумть, приказчикъ сползъ съ кучи и сталъ отодвигаться къ балкону, не отводя глазъ отъ пугающей сзади черноты.

– Когда будетъ, спрашиваю!
– настойчиво и злобно сказалъ голосъ.

– Да кто ты?
– спрашивалъ приказчикъ, пятясь и натыкаясь на кусты.

– Чертъ!
– крикнулъ голосъ, и приказчику показалось, что онъ, какъ-будто, слыхалъ его: занозливый и злобный.