Выбрались изъ-подъ верховъ извозчики, позвывали и похлопывали по крутымъ армякамъ.

– Что тутъ у меня длается? Ребята гд?

Приказчикъ все старался застегнуть воротъ рубахи и повторялъ спутано:

– Помилте-съ… никакого разговору…

А Василiй Мартынычъ, попавшiй на людяхъ въ привычную колею, кричалъ и не хотлъ слушать.

– Ты, болванъ, для чего приставленъ? Пьянствовать?! У тебя кирпичъ задерживаютъ! Ты у меня, баба рязанская, жалованье получаешь?.. Дармодъ, чортовъ сынъ!..

– Вс резоны имъ… дозвольте объяснить… Чиновники все…

Изъ дома вышелъ на крыльцо кандидатъ и звалъ слабымъ голосомъ:

– Фе-доръ!.. Запрягай…

Василiй Мартынычъ поглядлъ сердито и отвернулся.

– Подымай подлецовъ! Я съ ними сейчасъ… Поставилъ болвана!.. У меня стройка становится, чортъ ты, изъ-за тебя!..

Извозчики повели лошадей на пруды. Тронулъ, было, за ними и Пугачъ, но Василiй Мартынычъ рванулъ его и ударилъ ногой подъ брюхо. Прошелъ на крыльцо и слъ на ступеньк.

Приказчикъ подымалъ артель.

– Вставай, хозяинъ прiхалъ! Доспались…

Въ пустомъ, безъ настила, сара, когда-то служившемъ для колясокъ, спали каменнымъ сномъ. Спали, какъ привелось улечься во тьм, пробужденные ночнымъ ливнемъ, промытые до костей и ничего не помнившiе. Спали ногами и головами вразбродъ, кверху и книзу лицами, кинутые чьей-то вольной рукой, тяжелые, какъ сырая земля, мутные и, быть можетъ, грезящiе въ этой мути. Спали, разинувъ рты и перекосивъ зеленоватыя лица, раскинувъ и разставивъ ноги въ разбитыхъ лаптяхъ, съ грязными ласами на мокрыхъ рубахахъ. Спали тяжко и мутно, какъ спитъ только одна лапотная Русь, голая Русь. Досыпали недоспанное.

А, можетъ быть, только побитыя и помятыя въ работ тла ихъ лежали въ пустомъ сара, а сами они, иные, были подъ свтлымъ небомъ, въ вольныхъ поляхъ, въ раскатистыхъ саняхъ, уносящихъ въ снговые просторы, въ погромыхивающей телг, пробирающейся вечеркомъ съ базара къ тихой лсной деревеньк, на вечерней уличк, еще не проглянувшей изъ поднятой стадомъ пыли и уже поющей ночныя псни подъ дробный топотъ и играющiй двичiй смхъ.

А, можетъ быть, были все тутъ же, и снился имъ все тотъ же сыпучiй кирпичъ им щебень, неоплаченные долгiе дни и дождь, дождь, и сухой стукъ, и сверкающiя у ногъ мотыги.

– Подымайся!
– толкалъ ногой приказчикъ въ покачивающiяся синiя колни.
– Хозяинъ ждетъ!..

Мычали и протирали глаза, скребли въ головахъ и глядли въ ржущiй свтъ входа.

За спиной Василiя Мартыныча отворилась дверь, и выглянулъ тоненькiй землемръ.

– Эй, кто-нибудь!..

Былъ онъ безъ кителя, въ зеленыхъ носочкахъ. Щурился отъ ударявшаго въ крыльцо солнца и не видлъ Василiя Мартыныча.

– Какъ тебя… Андрюшка! Кто тутъ за рабочими ходилъ?..

– Очень хорошо-съ!
– злымъ голосомъ сказалъ Василiй Мартынычъ.
– здите въ чужое мсто да безобразничаете!..

– Что такое?…

– Вы вотъ что такое, а я хозяинъ здсь! Людей споили… Я самому губернатору буду жаловаться… лично самъ… Очень замчательно! Окна бьете!..

– Ну… вы, пожалуйста…

И хлопнулъ дверью.

Изъ сарая выбирались рабочiе.

Вышелъ, поскребывая въ голов, Трофимъ, посмотрлъ на солнышко и почесался. За нимъ вывалился Михайла, хватилъ рукой по мокрой трав и потеръ лицо. Выходили, сырые и всклокоченные, ничего не видя отъ солнца, почесывались и потирали глаза. Плевали въ ладони и приглаживали волосы.

Приказчикъ поталкивалъ, мотая головой къ крыльцу.

– Ближе подходи. Вонъ онъ, на крыльц сидитъ… Всхъ сейчасъ вонъ…

– Не вс мы… - мялся, оглядываясь, Трофимъ.
– Солдата не видать…

– И безъ солдата хорошъ… Иди, что стали-то! Пить, такъ васъ…

– Сюда подходи!
– кричалъ Василiй Мартынычъ, захваченный привычнымъ дломъ.
– Пьянствовать я васъ порядилъ? Кирпичъ задерживать?

– Ну и што?
– хмуро отозвался Трофимъ.
– Ну?

– Ну?! Вонъ вс, къ чортовой матери! Вотъ что! Сейчасъ сдай струментъ, чтобъ духу не было! Пьяницы-подлецы!

– Давай расчетъ, сами уйдемъ…

– Расчетъ?! Нтъ, ты у меня теперь походи за расчетомъ!

– Давай пачпорта и расчетъ!
– упрямо твердилъ Трофимъ.
– Не можешь задержать, мы теб не крпостные…

– А вотъ мы посмотримъ! Пачпорта у меня черезъ станъ получишь… тамъ условiе прочитаемъ, кто что… Маршъ отседа! Разговору не будетъ.

– Это почему такой?!
– появился солдатъ.

Его блая съ горошкомъ рубаха была изодрана по рукавамъ въ ленты, лицо еще больше запухло и посинло, и голосъ шелъ, какъ изъ бочки.