Шуркнуло по кустамъ, и неподалеку упалъ кирпичъ. Приказчикъ вскинулся и побжалъ, спотыкаясь на кучи щебня, къ пролому во дворъ.

Полыхнуло и ударилъ громъ. Вспыхнулъ весь садъ ярче дня и вышелъ изъ тьмы не въ живомъ свт солнца, а въ холодномъ огн и гром. На одинъ мигъ выглянули поломанные кусты, мертвыя деревья, ямы и кучи - все искореженное и изрытое. И высокiй черный человкъ, всматривающiйся изъ темноты къ освщенному балкону. Выглянуло и ушло въ черноту.

Невидимая никмъ туча теперь совсмъ висла надъ усадьбой, черная, выпятившаяся книзу, какъ перегруженное исполинское вымя. И распоротая огневой стрлой, и вспахнутая ударомъ грома, лопнула и затопила садъ ливнемъ. Онъ пришелъ въ вихр съ южной стороны, со стороны полей, и ударилъ по саду и въ открытый балконъ толстыми, какъ веревки, струями.

Ударилъ въ втр и погасилъ огни. Ничего не было слышно теперь въ шум ливня по желзной крыш тавруевского дома. Этотъ грохотъ воды по желзу обрушивался потоками, и когда молнiя пролетала голубой стрлой, было видно, какъ мигали черныя окна, а отъ неба къ земл протянулись чистыя и косыя сверкающiя веревки.

Подымалось солнце изъ-за уцлвшихъ по краю сада липъ. Уже не въ стк зелено-розовыхъ грошиковъ стояли он недавно черныя и корявыя, а свтлой зеленой стной, въ сверканьи скатывающихся дождевыхъ капель.

Въ утренней тиши провяннаго грозой и промытаго ливнемъ сада шелъ благодатный шорохъ капели - солнечный дождь.

Смятый и искореженный, весь изрытый, весь засыпанный щебнемъ и стекломъ старый садъ и теперь еще былъ полонъ силы и молодого блеска.

Новые побги тянулись къ солнцу. Новые глаза выглядывали въ зелени. По бурымъ шершавымъ втвямъ зыбкой жимолости высыпали въ ночь розовыя сережки, а осыпавшiяся вишни понесли силу зеленыхъ, какъ изъ воску, горошинъ.

Всю ночь, радостные въ гроз, гремли соловьи; били отъ прудовыхъ лозинъ и съ дороги, и съ одряхлвшихъ сиреней, и съ заглохшихъ угловъ.

Будто новыя стаи ихъ налетли въ дожд и гром. Умолкли съ солнцемъ, и теперь влажными свистами играли иволги. Отъ деревни наплывали покойные переливы жалейки - одна псенка: утро идетъ… солнце… день свтлый…

Все еще спало во двор, когда прiхалъ Василiй Мартынычъ.

Онъ влетлъ на взмыленномъ Пугач, озирающiйся и блдный, безъ картуза не помня, какъ прокатилъ аллеи и гд потерялъ картузъ, и теперь, когда Пугачъ уткнулся головой въ поднятый верхъ пролетки, все еще сидлъ въ шарабанчик и тревожно смотрлъ къ дорог.

Но тамъ никого не было.

Только теперь, убдившись, что все тихо кругомъ, и онъ въ усадьб, Василiй Мартынычъ перевелъ занявшiйся духъ. Досталъ дрожащей рукой платокъ и вытеръ лицо и шею, стараясь понять, что же произошло.

Онъ выхалъ ранымъ-рано, только что вернувшись позднею ночью съ работъ на линiи, встревоженный запиской приказчика. И тамъ опять, у заворота отъ плотины…

Онъ не могъ съ увренностью сказатъ, дйствительно ли въ него стрляли. Стукнуло или щелкнуло въ кустахъ, и Пугачъ понесъ. Василiй Мартынычъ теперь съ ужасомъ думалъ, что бы было, если бы онъ вылетлъ изъ шарабанчика. А вдь чуть-чуть удержался, когда круто рванулъ Пугачъ.

Вытиралъ шею и уврялся, что, дйствительно, стрляли въ него на заворот, у акацiй.

Стараясь не шумть и все оглядываясь къ възду, сошелъ съ шарабанчика и, когда слзалъ, нащупалъ на кожаной подушк сиднья выпирающiй клокъ шерсти. Подушка лопнула.

Онъ смотрлъ на прорывъ, ковырялъ пальцемъ, смотрлъ долго, точно въ этомъ прорыв было что-то особенно значительное.

– Вонъ что-о…

Теперь онъ окончательно понялъ, что въ него стрляли. Теперь онъ хорошо представилъ себ какъ шелохнулись кусты. И не черная тряпка висла на кусту и не хлопанья кнута испугался Пугачъ и понесъ.

– Вонъ что-о!
– опять сказалъ онъ и почувствовалъ жуть.
– А, чортъ…

Его испугало громкое фырканье Пугача. Тотъ стоялъ, уткнувъ голову въ поднятый верхъ пролетки и вылизывалъ кожу съ еще невысохшими потеками ночного ливня.

Подошелъ и потрепалъ по теплому, влажному крупу. И радостно и благодарно подумалъ:

…Вынесъ. Кабы не онъ…

Смотрлъ ко възду и спрашивалъ: да кто же? Да за что?

Не было у него враговъ.

Свтло было кругомъ. Залитые солнцемъ кусты у пролома стояли въ сверканьи еще не скатившихся дождевыхъ капель. Переливалась жалейка, наигрывая привтъ свтлому дню. Но ея не слыхалъ Василiй Мартынычъ и не замчалъ яснаго утра. Вздрогнулъ когда хриплый голосъ сказалъ:

– Эна! день блый…

Изъ-подъ верха пролетки выглядывала взъерошенная голова. Василiй Мартынычъ оглянулъ дворъ, распряженныхъ лошадей, пролетки, торчавшiя надъ подножками ноги и извозчичьи воланы и только теперь удивился - откуда это? И сердито сказалъ:

– День-то блый… а это тутъ что же извозчики?… Иванъ!!..

– Дозовешься его! Со вчерашняго, гляди, безъ ногъ… Эй, ребята! Будя спать-то!..

Фыркали лошади - просили пить. Имъ весело отзывался Пугачъ.

Оправляя воротъ и протирая лицо, бжалъ отъ крыльца приказчикъ.