Двести пятьдесят человек полону набрали турки в тот несчастный для казачьей славы день.

На сухое место, на твердую землю из тысячи семисот казаков ступило всего-то пятьдесят.

Сорок казаков, дюжина Ивановых молодцов и с ними татарочка Фируза.

Спаслись, чтобы пережить новое испытание: чужой, враждебной степью, без пищи, без коней, пробиться на родимый Дон, к дому своему казачьему - в город Азов.

Глава четвертая

Георгий от Ивана ни на шаг не хотел отойти. Так они и шли втроем: Георгий, Иван и Фируза. На первом же привале рассказали они друг другу о своих приключениях и теперь шагали молча, сберегая силы. Поглядят один другому в глаза, улыбнутся, и слов им никаких не надо. Сначала шли они вперед, за Худоложкой сразу, а потом перебрались в хвост отряда. Фируза не ходок, отстает. И они с ней. Подбадривают. Только ведь как ни бодрись, а для негожего ходока и привалы короче. Идет Фируза, закусивши зубами платок, и, видно, одним упрямством держится.

– До Азова два дня идти, а татарочка и трое-четверо из приставших совсем обессилели, - сказал Худоложка, падая в траву.
– Что будем делать? Может, слабых оставим, сами за день-полтора дойдем до Азова и пришлем сюда еду и лошадей?

– Нет!
– резко сказал Иван.

– Почему нет?
– удивился Худоложка. Он остался за старшего среди казаков, и слово, сказанное поперек, его удивило.

– Мы из неволи и не хотим снова на цепь. Кто знает, сколько глаз в этой степи?

Решили казаки судьбу не испытывать.

– Но девчонка все равно не дойдет!
– мрачно сказал Худоложка.

– Дойдет. Мы с Иваном понесем ее.

– Ишь, лыцари!
– хмыкнул Худоложка.

Георгий, пока отдыхали, нарвал каких-то стебельков. Сел подле Фирузы.

– Поешь, - по-татарски сказал, - это заячья морковка.

Она покачала головой.

– Слушайся, когда тебе говорит твой повелитель!
– притворно рассердился Георгий.

– Мой повелитель - Иван, - серьезно сказала Фируза, - но он меня не любит.

– Я тебя люблю.

Фируза уставилась блестящими от голода глазами на Георгия, покачала головой.

– Мой повелитель - Иван.

– Встать!
– гаркнул Худоложка.

Встали. Фируза пошатнулась. Иван и Георгий посадили девушку на скрещенные руки.

– Вон как судьба играет!
– засмеялся Иван.
– То татары заарканивают, то турки жгут, а мы татарочку на руках носим и радуемся.

Шли они, шли, отдохнуть сели, тут Иван и сказал Георгию:

– Ас Фирузой, коли у тебя слюбится, я рад буду!

– Иван! В вечном мне долгу у тебя быть. От аркана спас, невесту добыл, только она тебя господином считает.

– Не горюй, я ей втолкую: у русских ни рабов, ни рабынь не было и вовеки не будет.

Заупокойно звонили колокола: Азов оплакивал гибель казачьего войска.

Поднялся шум в городе, казачки норовили атаманам бороды выщипать.

Спешно собрался Войсковой круг, хотели отобрать у старых атаманов власть. Но Тимофей Яковлев был ловок и коварен. Все новые казаки, приходившие в Азов, получали от Яковлева помощь, и они опять его выкрикнули. Да он и ко времени пришелся, новый атаман. На войне был бы Яковлев плох, а в дни спокойствия цены ему нет. Яковлев домовит.

А у казаков большая забота - чужой город Азов родным казачьим домом сделать.

В то лето тургеневские мужики от зари до зари работали, да и все казаки строителями стали: рыли вокруг Азова глубокий ров, подправляли стены, ждали гостей. Опасались - после удачи на море турки попытают счастья и на суше.

Ждали без паники, город крепили и о своих жилищах не забывали: красили, перестраивали, переделывали чужой мир для своей казачьей жизни.

Иван поселился у Георгия.

Фирузу определили на житье к Маше-вдове. Пусть к русской хате привыкает да за малыми ребятишками смотрит. У Маши целый день - стряпня: едоков много.

Пришла как-то домой Маша поздно, полы у казаков мыла, усталая, несчастная, и Фируза с ней ходила, помогала.

Подходит Маша к дому, а сердце у нее стук да стук! В доме темно, сонно. Смотрит, вместо щербатого порожка - крыльцо.

Фируза тоже удивляется. Щупает гладкое дерево, стружку нюхает. Сладко пахнет стружка.

Маша - в сени. Потихоньку, чтоб доска-скрипучка детей не разбудила. А доска не скрипит. Чьи-то руки поменяли старушку.

Сняла Маша башмаки, вошла в дом - сопят, да больно сладко и громко. Зажгла лучину, поглядела. И опустились у нее руки, и счастливые горькие слезы неудержимо хлынули по исхудалому лицу ее.

Прислонясь к печи, спал Иван, большой русский мужик, а вокруг него - ребятишки спали. Ваньша на руках, Нюра- нянюшка, старшулька, под правой рукой, как под крылом, а Пантелеймон чуть в стороне, но голову положил Ивану на колени.

Зашла в избу Фируза, поглядела на спящих, на Машу, подскочила к ней бесшумно, обняла горячо:

– Я на сеновал пойду спать.

И убежала.

Иван от света проснулся. Увидел Машу, сконфузился, а пошевелиться не может: как бы детишек не обеспокоить.