– Я не хочу, чтобы они впитали идеи свихнувшегося генерала, пригодные для образцового фашистского государства.

– Перестань! – Лаверн вскочила с кровати, готовая к битве.

– Ты хочешь отдать их на милость любого бандюги или насильника? На милость продажного политикана? Находиться с людьми, которые за всю жизнь не смогли обеспечить себе нормальное существование, не способны отличить хорошее от дурного или американца от русского? Так ты видишь их будущее?

Он угрюмо смотрел мимо – в окно, на солнечный свет.

– Вы с отцом живете как будто в девятнадцатом веке, окруженные команчами. Ваша главная цель – составить повозки в круг и зарядить ружья. Эх, если бы вы хоть раз взглянули туда, – он показал на солнечное сияние утра, – вы бы увидели, что жизнь – не вестерн. Мы уже на целый век ушли от однозначного «хорошо-дурно» времен освоения Запада. Если ты не поймешь мир сейчас, не захочешь этого сделать, он уничтожит тебя, Лаверн, и наших девочек тоже. Что до тебя, я уже сдался. Но я не дам утонуть нашим девочкам.

– Сдался? – Она откинулась назад. Ее грудь вздымалась и опускалась в такт дыханию. Лицо было безжизненным и белым. – Кого ты подыщешь на мое место? Кто сможет жить с тобой и переносить твои капризы?

– Я всегда мог рассчитывать, что ты улучшишь мое настроение. – Он выскочил из комнаты, а через несколько секунд стало слышно, что душ шумит вовсю.

Лаверн осталась стоять, готовая к сражению и лишенная возможности сразиться. Она выросла с четырьмя братьями, поэтому драка не была для нее внове. Но он действовал не так. Ударил и удрал. Таков был стиль полковника Френча.

Не она начала это. Он отвратительно говорил о Кэмп-Либерти. Поэтому она не чувствовала раскаяния, не собиралась бежать вниз и готовить завтрак полковнику. Да уж, прекрасное фашистское государство. Все, чего хочет сделать ее отец, это навести какой-то порядок, ограничить вседозволенность, царящую сегодня в Америке, где каждый обладает своими правами – не заработанными и не заслуженными. Но если рискуешь сказать об этом, ты уже фашист.

Ничего. Будущее за такими оазисами, как Кэмп-Либерти, и десятком подобных мест. Будущее, уготованное ее девочкам.

Утопическое будущее с правами для всех, в которое уверовал Нед, проведя слишком много лет вне Америки, обречено. Его уже вкусили. Есть уже два поколения семей, живущих на пособия и никогда не имевших работы. Мир объелся коммунистическими неудачами. Это не только Россия, но и Швеция, и Италия, и Англия. Социализм не работает. Естественный порядок вещей – это лидеры и последователи. Стоит только взглянуть на природу и животных, чтобы понять это. Права для всех – это дурацкая противоестественная, обреченная на неудачу идея. Почему Нед не может понять этого?

Она решительно вошла в ванную и застала его вытирающимся.

– Почему ты не можешь увидеть этого, Нед? Твоя идея будущего уже проверена, а не сработала. Идею моего отца не проверяли, но...

– А чем занимались Гитлер, Муссолини и Франко и половина диктаторов Латинской Америки? Они испытывали на практике идею твоего праведного отца. Он далеко не первый открыл мерзостные соблазны фашизма. Будем надеяться, что он окажется последним.

– Ты... ты... ты – сумасшедший!

Она повернулась и пошла прочь, но потом вернулась.

– А если ты думаешь, что я собираюсь растить девочек в этом вертепе, ты еще более ненормальный, чем я думала.

Через несколько минут, полностью одетый, он прошел мимо нее, направляясь вниз.

– И куда же это ты собираешься?

– На работу, – бросил он. – Пытаюсь сделать так, чтобы мой скромный вклад в работу был в полном порядке. Извини, что я резко говорил о твоем отце, Берн. Но он – динозавр, притом опасный, и я не допущу, чтобы он расплющил моих детей, как тебя.

– Никто меня не расплющил!

Он был уже за входной дверью.

– Спокойно, Берн, спокойно.

– Ударил и бежать, да?

Он посмотрел на нее, стоявшую в светлом хлопковом длинном халате на ступенях у входа. Пояс был завязан, но узел ослаб, халат распахнулся, утренний солнечный свет падал на ее тело.

– Берн, халат.

– Я не хочу жить на этом клочке земли, называемом страной! – заявила она. – Я не хочу, чтобы мои девочки жили неполноценной жизнью среди людей, не отличающих хорошее от плохого.

– Берн, завяжи как следует халат, пожалуйста.