Зато у меня в голове словно раздался резкий паровозный гудок: насторожись, обрати внимание! Я-то ещё наивно удивлялся, почему ди Ландау не тронул ни единой книги, что я ему приносил в больницу, а спал днём как убитый. Из-за своих подозрений, в реальности которых он не был уверен, он бодрствовал по ночам, ожидая, что и от него попытаются избавиться.

Даже если мой напарник ошибся, даже если ему это просто показалось... Я дал себе слово дежурить у него сегодня под дверью. Мне не хотелось бы, чтобы его фантазии стали реальностью. Ведь завтра - решающий день, Божий Суд расставит всё на свои места.

Причём не столько поможет или похоронит окончательно маэстро Бьянко, сколько позволит ди Ландау разобраться в самом себе, в том, что он видел, в том, что было на самом деле. Что ж... я тоже рассчитываю на тебя, напарник.

– Твою дивизию, - пробурчал маг, пряча руки в карманы.
– Дубак какой... Давай шуровать быстрее, а то все храмы позакрываются. Мне сегодня надо свечку поставить!

Как он потребовал, мы прибавили шагу. Я давно заметил, что ходим мы почти с одинаковой скоростью. Я высокий, а у моего подопечного довольно длинные ноги для его роста. В главный храм мы не пошли. До него было довольно далеко, да почему-то и не хотелось быть в толпе.

Ди Ландау выбрал маленькую церковку почти рядом с министерской больницей. Он выгреб из карманов все деньги. Половину бросил в ящик для пожертвований, половину потратил на свечки. Я тихо порадовался, что церковка почти пуста, до ночного Возжигания Огней еще далеко, священник за алтарём, служки вышли, и никто не слышит его самопальных молитв в духе:

– Святый Боже, приглядывай за моей мамочкой, чтобы её никто не обижал, а если обидит - откуси ему голову, - пауза.
– И за Лючи тоже приглядывай, а то она маленькая ещё. Amen.

Его бормотание на мгновение прервалось, маг явно раздумывал, что бы такого ещё сказать Королю-Дракону и не обидеть того. Шутки шутками, а ведь завтра не всё зависит только от моего напарника.

Тут он, расставляя зажжённые свечи, вспомнил, что ему есть помянуть ещё кое-кого:

– Святая княгиня Реджина Бергентская, я тебе помог, ты тоже мне помоги. Amen.

Я почувствовал неудержимое желание отвесить ему подзатыльник. Да, мне разрешили использовать для вразумления одного мага любые средства, но как бы мне хотелось обойтись без рукоприкладства... Ведь я до сих пор понять не могу, когда он меня сердит - это я сержусь сам или под влиянием странной магии напарника. Когда же, ну когда же он научится правильно разговаривать с дамами и вообще вести себя прилично, чтобы краснеть за него не приходилось? Впрочем, я, само собой, не краснею так часто, как обычные люди. Здесь это выражение употреблено в переносном смысле. Я едва успел остановить свою руку, когда над головой ди Ландау что-то блеснуло. Я удивлённо моргнул, не веря своим глазам. Неужто ещё одно белое пёрышко опустилось ему на макушку в знак услышанной молитвы? Но нет, это всего-навсего из его прилизанной шевелюры сквозняком всколыхнуло светлую прядь. В темноте, подсвеченный снизу вихор очень сильно напомнил мне перо из платья призрака с острова Белой Птицы.

У меня не было денег на пожертвования, но я взмолился мысленно всем святым и Королю, чтобы они уберегли этого обормота и не оставили без присмотра. Мне совсем не хотелось менять напарника. Стоя среди прохладных белых стен с золотистыми фигурами драконов, обвивших светильники, я неожиданно понял, что уже привык к этому несносному юноше. Его дело - теперь и моё дело тоже не только по службе, но и по велению сердца... Если, конечно, я имею право так говорить.

Ди Ландау поставил последнюю свечу, сделал ритуальный жест и бодрым шагом подошёл ко мне:

– Ну, я всё, - сообщил он самым деловым тоном, как будто шляпу надевал или штиблеты застёгивал.
– Идём?

Я только кивнул.

Мы покинули стены церковки и двинулись вверх по улице. Уже стемнело, зажгли фонари, ледяной ветер утих, потеплело, и пошёл снег. Хлопья были крупными, словно обрывки ваты или тополиный пух. Они погасили все звуки, смягчили контуры домов и деревьев.

Я покачал головой: мне в каждой снежинке виделось белое перо, словно насмешливая святая из Бергенты распотрошила свою подушку или перину, с неба засыпая Латану плотным ковром.

Я поймал один из хлопьев на перчатку. Нет, не перо. Всё-таки показалось. И всё-таки не может быть это просто совпадением. Ещё только утром была весна, и вот зима решила взять реванш в последнюю ночь.

Неожиданно ди Ландау ткнул меня локтём в бок и указал на больницу:

– Гляди, этот тот пацан, сын Бьянко.

Под снегопадом я не сразу разглядел, о ком он говорит. Но вот снежинки, как кулисы в театре, разошлись в разные стороны, и я увидел мальчика.

У ворот, глядя на тёмные окна, стояла маленькая фигурка. Мальчик был без шапки, в расстёгнутом шерстяном пальто. На волосах и на плечах у него уже скопилось по маленькому сугробу. Мальчишка стряхнул с себя снег и вытер рукавом лицо.

Не успел я ничего сказать, как ди Ландау направился прямо к ребёнку:

– Эй, ты, чего тут забыл?

Ринальдо Бьянко, а это был он, повернул к нам свою заплаканную мордашку и вздрогнул. Он явно не узнал моего напарника и меня, ведь видел нас пару месяцев назад, да и то, мельком, какие-то полчаса. Мальчик хотел было убежать, но мой подопечный поймал его за ворот и хорошенько встряхнул так, что весь снег с него осыпался: