Марио взял ее за плечи и бережно усадил в кресло.

– Томми, оставайся с матерью. Элизабет, я принесу вам кофе. Анжело, найди

себе доктора.

Томми сел рядом с матерью. Через некоторое время вернулся Анжело – с

аккуратной толстой повязкой на предплечье. Марио принес кофе и, не

спрашивая, вручил Томми стаканчик. Мальчик сделал глоток, но напиток был

таким горьким, что Томми поставил его на пол почти нетронутым.

– Я так и знал, что этот кот – убийца, – сказал он.

Бесс Зейн вскинула голову.

– Ох, нет, Младший, Принц не виноват. Том знал, что у Принца болит зуб, и

нечаянно задел его рукой по той стороне. Принц испугался – вот и все. Он

испугался, и ему было больно. Они же как дети.

– Хорошенький ребеночек, – пробормотал Томми, не раз слышавший эту

присказку.

Наконец, вечность спустя, появился доктор.

– Миссис Зейн?

Все четверо вскочили на ноги.

– Миссис Зейн, сейчас вы можете на несколько секунд увидеть вашего мужа. И на

минуту утром.

– Как… как он?

Доктор обвел их взглядом, и Томми снова остро ощутил, какое впечатление они

производят. В том числе мать – в потрепанном пальто и заляпанном кровью

платье.

– Ранения довольно серьезные. Сломаны лучевая кость и четыре ребра. Думаю, лев насел на него всем весом. Рука сильно пострадала, порвана мышца плеча. На

грудь и плечо пришлось наложить около восьмидесяти швов. С глазом хуже.

Ущерб окончательно прояснится, когда спадет опухоль, но уже сейчас можно

сказать, что веко разорвано. Скорее всего, мы сохраним ему зрение, но буду

честен – выглядит неважно. В раны, нанесенные дикими животными, всегда

попадает инфекция.

Анжело перекрестился.

– Вам лучше идти домой, миссис Зейн, – мягко предложил доктор. – Сыновья

отвезут вас.

Бесс качнула головой.

– Я остаюсь. Анжело, отвези Томми.

– Разумеется.

Томми начал было доказывать, что может остаться с матерью, но Марио крепко

сжал его плечо и отконвоировал к машине.

– Мне сесть за руль, Анжело?

– Да ну! – тот нетерпеливо поджидал, пока они устроятся.
– Рука в порядке. Меня

домашние кошки хуже царапали!

Томми снова ощутил тяжелую дурноту. Если он пробудет с цирком двадцать лет, сможет ли вот так запросто войти в львиную клетку, спасти человека, а потом

отработать собственный номер с глубокой раной на руке, о которой даже не

сочтет нужным упомянуть?

У него застучали зубы, и Марио позвал:

– Прибавь немного. Паренька знобит.

– Неудивительно, – откликнулся Анжело. – Чудо, что он вообще так долго

продержался. Ты был слишком суров с ним, Мэтт.

Марио приобнял Томми за плечи.

– Слушай, Том, мне пришлось на тебя наорать, иначе бы ты расклеился. А за

тобой и все остальные. Потом узнали бы зрители – и все, паника. Я видел такое.

А так ты держал себя в руках, и все прошло гладко. Сейчас можешь не

сдерживаться, если хочешь. Теперь самое время – когда все позади.

– Мне… п-просто оч-чень х-х-холодно, – выговорил Томми. – Наверное…

наверное, з-замерз в… в б-больнице.

На стоянке царили темнота и тишина, но на звук мотора из билетной будки

выскочил Джим Ламбет.

– Анжело, все в порядке? Томми, как отец?

Выслушав их, он потрепал Томми по плечу.

– Хороший парень. Марио, отведи его в постель. Он молодчина.

Мальчик слышал лестный отзыв, но слишком замерз, чтобы разбирать слова.

Анжело подвез их к трейлеру Зейнов, и Марио с Томми вышли.

– Я останусь с ним. Иди поспи, Анжело.

– Я в порядке, – заспорил Томми, но Марио молча подтолкнул его к дверям.

Здесь по-прежнему горел свет, корзинка с рукоделием лежала там, где оставила

ее мать, – с его собственными трико, натянутыми на штопальный грибок. На

спинке кресла висела отцовская рубашка.

Томми сжимал зубы, холод пробирал, казалось, до костей. Он забыл, каково это –

быть в тепле. Ему чудилось, будто он сдерживает дыхание, сопротивляясь